ВАЦЛАВ НИЖИНСКИЙ. Цитаты о нем. — Балет 24

ВАЦЛАВ НИЖИНСКИЙ. Цитаты о нем.

 

Александр Бенуа:

«Он буквально входит в свое новое существование и становится другим человеком.

В той степени, в которой здесь действовало подсознательное, я и усматриваю наличие гениальности.»

 

«Никогда не забуду его первого “выпархивания” в “Павильоне Армиды”. Это был танец pas de trois, совершенно заново поставленный Фокиным для Парижа. … В самый момент появления едва касавшегося пола Нижинского с грациозно поднятой над головой рукой Париж ощутил присутствие на сцене того начала, которое иначе, как “божественным”, не назовешь. …

Очень трудно определить, что из себя представлял Нижинский, этот чудесный артист, столь безвременно сошедший со сцены. В жизни это был самый обыкновенный юноша, тогда еще почти мальчик (“почти ребенком”, впрочем, он остался до самого момента, когда овладевшее им безумие прервало его карьеру), неказистой наружности, скорее коротенький, с толстой шеей, неизящно торчавшей на плечах и несшей большую голову с довольно вульгарными, слегка монгольскими чертами лица. Юноша редко открывал рот для разговора, краснел, путался и замолкал. Да и то, что он все же иногда издавал, решительно ничем не выделялось от тех нескольких простецких речей, которые можно было слышать от его товарищей. Даже когда позже Нижинский под ревнивой опекой Дягилева понабрался кое-каких мнений по общим вопросам и кое-каких сведений по искусству и решался иногда их высказывать, всегда получалось нечто тусклое и сбивчивое. Дягилев конфузился за приятеля, а тот понимал, что ему лучше вернуться к молчанию.

Ничего, бросающегося в глаза, не обнаруживалось и на репетициях. Нижинский исполнял все беспрекословно и точно, но это исполнение носило слегка механический или автоматический характер... Но картина менялась сразу, как только от предварительных репетиций переходили к тем, которые уже являлись не столько “постановкой”, сколько последней перед спектаклем “проверкой”. Нижинский тогда точно пробуждался от какой-то летаргии, начинал думать и чувствовать. Окончательная же метаморфоза происходила с ним, когда он надевал костюм, к которому он относился с чрезвычайным и “неожиданным” вниманием, требуя, чтобы все выглядело совсем так, как нарисовано на картине у художника. При этом казавшийся апатичным Вацлав начинал даже нервничать и капризничать. Вот он постепенно превращается в другое лицо, видит это лицо перед собой в зеркале, видит себя в роли, и с этого момента он перевоплощается: он буквально входит в свое новое существование и становится другим человеком, притом исключительно пленительным и поэтичным...

 

В той степени, в какой здесь действовало подсознательное, я и усматриваю наличие гениальности. Только гений, т. е. нечто никак не поддающееся “естественным” объяснениям, мог стать таким воплотителем “хореографического идеала эпохи рококо”, каким был Нижинский в “Павильоне Армиды” (и особенно в парижской редакции моего балета), только гений мог дать такой глубоко скорбный образ тоскующего по утраченной возлюбленной юноши, каким он являлся в “Жизели”, и опять-таки гениальной была интерпретация им того странного существа, что танцевало среди могил и развалин в “Сильфидах”. Гениальным он был и негром в “Шехеразаде”, гениальным духом цветка в “Spectre de la Rose” и, наконец, гениальнейший образ Нижинский создал в “Петрушке”.»

 

«Особенно меня восхитил на первых спектаклях “Петрушки” Нижинский. На репетициях роль ему не давалась. Он точно не совсем понимал того, что от него требовали. Против своего обыкновения артист даже просил меня ему роль растолковать. Однако и на сей раз получилось нечто, к чему он нас уже приучил в “Павильоне”, в “Сильфидах”, в “Шехеразаде”, в “Жизели”. Но только та внутренняя метаморфоза, которая произошла с ним, когда он надел костюм и покрыл лицом гримом, на сей раз была еще более поразительна. Я не мог надивиться тому мужеству, с которым Вацлав решился выступить после всех своих “теноровых” успехов в роли этого ужасающего гротеска — полукуклы-получеловека. Суть роли Петрушки в том, чтобы выразить жалкую забитость и бессильные порывы в отстаивании личного счастья и достоинства, и все это — не переставая походить на куклу. Роль вся задумана (как в музыке, так и в либретто) в каком-то “неврастеническом” тоне, она вся пропитана покорной горечью, лишь судорожно прерываемой обманчивой радостью и исступленным отчаянием. Ни одного па, ни одной “фиоритуры” не дано артисту, чтобы “понравиться публике”. А ведь Нижинский был тогда совсем молод, и соблазн понравиться должен был прельщать его более, чем других, умудренных годами артистов...»

 

Сара Бернар:

«…Я вижу величайшего актера в мире!»

 

Михаил Борисоглебский:

«Федор Шаляпин, бывший свидетелем дебюта Нижинского… поцеловал его и сказал: «Вот еще одна гордость России. Славушка, танцуйте всегда так, как танцевали сегодня»

 

Андрей Левинсон:

«Вспомните феноменальные прыжки Нижинского; без явной подготовки, без глубокого приседания – «плие», внезапно и легко, он взвивается, повисает в воздухе, как бы выдерживая паузу, и почти бесшумно опускается.

Прыжок Нжинского – чудо силы гармонии, самообладания, музыкальности. Здесь материальный импульс: сокращение мышц скрыт искусством…»

 

«Прекрасный зверь из тигровой породы, сильный, вкрадчивый, с детской усмешкой.» (о Нижинском в балете «Шехеразада»)

 

Игорь Стравинский:

«Я не могу не сказать здесь о моем восторге перед Вацлавом Нижинским, этим исключительным исполнителем роли Петрушки»

Из отзывов французской прессы:

«…примечательной представляется нам важная роль, отведенная в русской хореографии мужчинам… среди этих танцовщиков есть один, господин Нижинский, которого прозвали новым Вестрисом и который бесспорно заслуживает это прозвище.»

 

Михаил Фокин:

«О Нижинском в «Шопениане» должен сказать, что это одна из лучших его ролей. Хотя здесь нет абсолютно сюжета, нет действия, хотя это первый абстрактный балет, но я умышленно говорю и о танцевальной партии, которую я создал для Нижинского, и о роли.  Да, роль, потому что это не серия pas, это был не «попрыгунчик», это был поэтический образ. Юноша мечтатель, стремящийся к чему-то иному, лучшему, живущий в своем воображении.»

 

Жан Кокто:

«Он прыгает, как молодой хищник, запертый раньше в темноте и опьяненный светом. Он внезапен, как тигр; он шатается от счастья; он испускает немые крики всем своим темным лицом, озаренным яркими зубами, и, сладострастный, растягивается на подушках, где его золотые шаровары струятся, как рыба, сверкающая на солнце» (о Нижинском в балете «Шехеразада»)

 

Вацлав Нижинский:

«Мои родители считали таким же естественным учить меня танцевать, как ходить и говорить, и даже моя мать, конечно помнящая о моем первом зубе, не скажет, когда был мой первый урок.»

«Я хочу танцевать, рисовать, играть на рояле, писать стихи, любить всех… Я не хочу войны… Я имею везде дом. Я живу везде. Я не хочу иметь собственности. Я не хочу быть богатым. Я хочу любить, любить. Я любовь, а не зверство. Я не кровожадное животное. Я есть человек. Я есть человек…

Вера Красовская:

«Грация - от бога, остальное приходит с работой». На вопрос – разве нельзя выработать грацию, он ответил: «Грация приобретенная имеет предел. Грация врожденная развивается беспредельно.»

 

«Кто мог знать тогда, что «Жизель» останется единственным балетом, где Нижинскому довелось освободится от маски и выразить сполна свою индивидуальность в чистых формах классического танца? Потому что именно «Жизель», с той трагической парадоксальностью, что метила весь жизненный путь Нижинского, сыграла роковую роль в его судьбе изгоя»

 

Огюст Роден:

«Всем своим телом артист выражает то, чего хочет его дух.»

 

Тамара Карсавина:

«Когда кто-то спросил у Нижинского, трудно ли парить в воздухе во время прыжков, тот учтиво ответил: О Нет! Это не трудно, надо только подняться и на мгновение задержаться…»

 

О последней встрече с Нижинским в 1928 году:

«Был антракт перед «Петрушкой» — декорации установлены, труппа готова. На мгновение у меня вспыхнула надежда, что знакомая обстановка и я в костюме, в котором так часто танцевала рядом с ним, могут восстановить утраченную нить воспоминаний в сознании Нижинского. По-видимому, та же самая надежда подсказала Дягилеву мысль устроить нашу встречу на сцене.

Дягилев вел Нижинского под руку и говорил с ним с деланой веселостью. Толпа артистов расступилась. Я увидела пустые глаза, неуверенную походку и пошла навстречу, чтобы поцеловать Нижинского. Застенчивая улыбка осветила его лицо, и он посмотрел мне прямо в глаза. Мне показалось, будто он узнал меня, и я боялась вымолвить хоть слово, чтобы не спугнуть с трудом рождающуюся мысль. Но он молчал. Тогда я окликнула его, как звали друзья:

— Ваца!

Нижинский опустил голову и медленно отвернулся. Он позволил подвести себя к кулисе, где фотографы установили аппараты. Я взяла его под руку и, так как меня попросили смотреть прямо в объектив, не могла видеть движения Нижинского. Вдруг среди фотографов произошло какое-то замешательство. Повернувшись, я увидела, что Нижинский наклонился и испытующе всматривается мне в лицо, однако, встретившись со мной взглядом, поспешно отвернулся, словно ребенок, старающийся скрыть слезы. И это движение, такое трогательное, застенчивое и беспомощное, пронзило болью мое сердце.

 

ОСНОВНЫЕ РОЛИ И СПЕКТАКЛИ

 

1907

Белый раб. «Павильон Армиды». Музыка Н. Черепнина. Постановка М. Фокина.

 

1908

Раб. «Египетские ночи». Музыка А. Аренского. Постановка М. Фокина.

Юноша. «Сильфиды» («Шопениана»). Постановка М. Фокина.

 

1909

Ураган. «Талисман». Музыка Р. Дриго. Постановка Н. Легата.

 

1910

Арлекин. «Карнавал». Музыка Р, Шумана. Постановка М. Фокина

Серый негр. «Шехеразада». Музыка Н. Римского-Корсакова, Постановка М. Фокина

Альберт. «Жизель». Музыка А. Адана. Постановка Ж. Коралли, Ж. Перро,  М. Петипа.

 

1911

Юноша. «Видение розы». Музыка К. Вебера. Постановка М. Фокина.

Петрушка. «Петрушка». Музыка И. Стравинского. Постановка М. Фокина.

Нарцисс. «Нарцисс». Музыка Н. Черепнина. Постановка М. Фокина.

 

1912

Синий бог. «Cиний бог». Музыка Р. Гана. Постановка М. Фокина

Дафнис. «Дафнис и Хлоя». Музыка М. Равеля. Постановка М. Фокина

Фавн. «Послеполуденный отдых фавна». Музыка К. Дебюсси. Постановка В. Нижинского.

 

1913

Юноша-спортсмен. «Игры». Музыка К. Дебюсси. Постановка В.

Нижинского.

«Весна священная». Музыка И. Стравинского. Постановка В. Нижинского.

 

1916

Тиль Уленшпигель. «Тиль Уленшпигель». Музыка Р. Штрауса. Постановка В. Нижинского.

 

 

*Буклет Фестиваля Вацлава Нижинского. Москва-Ленинград. 1990 г.

 

 

Не пропустите самое важное из жизни балета - подпишитесь на наш канал - https://t.me/balet24

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *