Фуэте, фонема, формула, фотон: языки мозга и культуры — Балет 24

Фуэте, фонема, формула, фотон: языки мозга и культуры

Источник: https://www.academia.edu

 

Т.В. Черниговская
История жизни есть, по существу,  развитие сознания, завуалированное морфологией.
Тейяр де Шарден. «Феномен человека»
To see a world in a grain of sand
And a heaven in a wild ower,
Hold infinity in the palm of your hand,
And eternity in an hour.
William Blake. «Auguries of Innocence»

В XXI веке стало ясно, что традиционная наука, фактически основанная Бэконом и Декартом, свою роль исполнила и далее обслуживать современное интеллектуальное пространство едва ли может: научные парадигмы стали столь сложны и многомерны, нестабильны и зависимы от наблюдателя, что некий когнитивный переворот неизбежен. Жить в ньютоновском мире после Эйнштей-на и Бора – нечестно.Мультидисциплинарность – не мода, а реальность, в которой нужно ориентироваться и к которой готовить будущих исследо-вателей. Смена парадигм, происходящая на наших глазах, недо-статочность их философского осмысления, понимания особой  роли науки в жизни и судьбе общества – предмет серьезного и ответственного разговора. Размылись не только границы между областями самой науки: так ли различны наука и искусство? Дей-ствительно ли математика, физика и генетика столь кардинально отделены от музыки, антропологии, лингвистики и танца? Это не так не только потому, что пересекаются и синтезируются методы и техника исследований, но и потому, что когнитивные процессы, обеспечивающие ментальную работу, вовсе не так отличны, как принято думать. Открытия в науке вовсе не совершаются по пра-вилам и алгоритмам, точно так же, как и в художественном твор-честве. Логическое описание мира может быть препятствием для науки, его явления сложно рассортировать по «коробкам». Поэтому сама постановка вопроса о лево-полушарных/научных и правополушарных/художественных типах сознания неверна [Черниговская, 2013]. Показательно, что уже Эйнштейн (отнюдь не художник в обыденном смысле) замечал, что интуиция – священный дар, а рациональное мышление – не более, чем верный слуга.Многие творческие люди отмечали, что озарения приходят неожиданно, во время рутинных действий, никак не связанных с решаемой задачей. История науки свидетельствует: открытие нельзя спланировать, (кроме технических – их может совершать и компьютер), а идеи приходят в голову, когда человек совершенно к этому не готов. Изучение этих процессов говорит, что для твор-чества необходимо снять когнитивный контроль и не бояться оши-бок. Да и что такое ошибка? С точки зрения классической физики, Бор, Дирак и Шредингер только и делали, что ошибки...  Часть нейронной сети связана с процессами контроля и вни-мания. Ее часто сравнивают со световым лучом, выделяющим важные в данное время объекты – физические или ментальные. Она активна, когда мы слушаем сложную лекцию, решаем труд-ную проблему. Другая сеть связана с воображением. Фигурально говоря, она ассоциирована с почти медитативным состоянием, когда по мозгу «гуляет» неуправляемая мысль ( flow state). В этом со-стоянии зоны мозга, ответственные за концентрацию внимания, «отдыхают». Это чрезвычайно ценное состояние, именно в нем делаются открытия. Описано интересное состояние REST –random episodic silent thought 

 – мысль, которая случайно на что-то набредает. Наконец, существует сеть сетей, затрагивающая многие отделы мозга, и обеспечивающая способность быстро переключаться между разными участками. Даже среди людей творческих есть «изобретатели» и «инженеры». Один из создателей квантовой электродинамики Ф. Дайсон формулировал когнитивные различия ученых так: в науке есть «птицы» и «лягушки». Птицы – высоко летают и с высоты обозре-вают большие пространства. Но они не видят малого – бабочек, комаров, молекул – что не плохо, а просто факт их жизни. Лягуш-ки, наоборот, не видят небес, но прекрасно собирают бабочек и «разглядывают молекулы». Эти два стиля соответствуют бэконов-ской и картезианской традициям мышления [ Дайсон]. В лингвистике представители этих двух типов – генеративи-сты и функционалисты. Общеизвестно их взаимное неприятие, граничащее с идиосинкразией. История противостояний насчитывает десятилетия, но сами военные действия фактически не происходят, так как оппозиционные группировки находятся в разных измерениях, и даже факт значимости противника и возможность  реальной борьбы не признается обеими сторонами. «Птицы», воспитанные Хомским и его последователями, не видят смысла в «ботанике»: наращивание объема гербариев с языковыми фактами вне универсальных алгоритмов кажется им чем-то вроде вышивания бисером и, в их понимании, лежит вне науки. Еще более яростный отпор встречают их собственные исследо-вания в противоположном лагере, и основной аргумент сводится к тому, что генеративисты в любых изводах имеют дело с эпифено-менами и продуктом картезианских трюков, а не с фактами язы-ка, точнее языков, которые чрезвычайно многообразны и пестры, более того – динамичны и зависимы от контекстов всех видов. Картезианец Хомский, который пытается найти универсаль-ную грамматику, часто обвиняется в том, что игнорирует языко-вую конкретику.

 Вы изучаете только математические алгоритмы, говорят ему функционалисты, вас не интересует то, что существует на самом деле. В мире шесть тысяч языков, какие  универсалии вы хотите обнаружить в столь разных объектах?
 И если Хомский ввязывается в дискуссию (чаще он все-таки де-ликатно этого избегает), то говорит примерно так: моя задача – не наблюдение за «природой», моя задача – выявить такие универсалии, которые были бы характерны для всех людей без исключения, несмотря на гигантскую разницу в языках, на которых они говорят.

 Противостоянию функционалистов/коннекционистов и генеративистов уже несколько десятков лет. Примером тому яв-ляется проблема организации ментального лексикона – одна из самых обсуждаемых в экспериментальной лингвистике конца XX и начала XXI вв. [Черниговская. 2010].Обвинения хомскианцев в незнании фактов языка и игнориро-вании языкового разнообразия неоправданны, так как уже многие годы десятки сильных исследователей в рамках генеративистского подхода пристально изучают языки разных типов. Претензии к функционалистам и коннекционистам по поводу недостаточной четкости и разработанности теоретической базы – тоже несправедливы, так как в основе таковой просто лежат иные принципы и когнитивные стили. Не стоит забывать также, что и сами эти противоборствующие группы неоднородны и нестабильны.Интересно, что С.Д. Кацнельсон увидел это задолго до «рас-цвета» таких дискуссий: «...мы находим у Хомского новую теорию языка, отличающуюся от прежней не только поворотом к новейшим достижениям математической мысли в области так называемых рекурсивных функций и теорий автоматов, но и совершенно неожиданной постановкой задач, подразумевающих не только новые приемы исследований, но вместе с тем и едва ли не полный отказ от традиционного предмета исследования» 

 

182
 рию языка, отличающуюся от прежней не только поворотом к новейшим достижениям математической мысли в области так называемых рекурсивных функций и теорий автоматов, но и совершенно неожиданной постановкой задач, подразумевающих не только новые приемы исследований, но вместе с тем и едва ли не полный отказ от традиционного предмета исследования» [ Кацнельсон: 673]. Противоречия, вероятно, могли бы быть разрешены посред-ством экспериментов. Кажется, что спор вполне может быть раз- решен: ведь у нас есть факты! Это, конечно, так, но лишь отчасти, иначе все споры давно бы закончились. Дело в том, что одни и те же данные можно описать, акцентируя внимание на разных фак-торах, так сказать, поворачивая объект разными гранями. Сами эксперименты выстраиваются в предположении результата, кото- рый «соответствует первоначальной гипотезе», она как бы ведет эксперимент... В этой дискуссии очень большую роль последнее время играют мультидисциплинарные исследования – с исполь-зованием методов психо- и нейролингвистики, нейропсихологии, оптогенетики и ядерной медицины. Сторонники классического модулярного подхода считают, что правила Универсальной Грам-матики, по которым построены все человеческие языки, описы-вают организацию языковых процедур как: 1) символические  рекурсивные универсальные правила, действующие в режиме  реального времени и базирующиеся на процедурах и врожденных механизмах, запускаемых в оперативной памяти, и 2) лексиче-ские и другие гештальтно представленные единицы, извлекаемые из долговременной ассоциативной памяти. Сторонники противо-положного взгляда (коннекционисты) считают, что все процессы основываются на работе ассоциативной памяти, и мы имеем дело с постоянной сложной перестройкой всей нейронной сети, так-же происходящей по правилам, но иным, и гораздо более трудно формализуемым. Важнейшим фактором в таких моделях является частотность. При анализе данных нейронаук в контексте антропологических знаний в целом, не стоит недооценивать растущую роль систем искусственного интеллекта – как в виде моделей, так и инструмен-тов. Компьютер способен выполнить отдельную команду меньше, чем за наносекунду, тогда как нейроны действуют в миллионы  раз медленнее. Однако мозг сторицей это восполняет, поскольку многие области нейронной сети действуют одновременно, тогда как большинство современных компьютеров работает последо-вательно с несопоставимо меньшим числом процессоров.

Таким образом, несмотря на то что компьютер обладает гигантским преимуществом в физической скорости переключения, когнитивная деятельность человека – гораздо эффективнее. Мозг – не конструкция, которая занимается «наукой», как мы привыкли думать после Аристотеля и Декарта, а скорее художник, который совершает некие действия, которые мы тщетно пытаем-ся превратить в понятные нам таблицы, описания и алгоритмы (см. [ Лотман, Успенский. 1973]). Естественно-научные исследования, приобретшие перво-степенное значение во всех передовых научных странах, давно вышли за пределы интересов нейронаук. Генетические данные последних лет открывают совершенно новые страницы в исто- рии нашего биологического вида, расселения и перемещения народов, происхождения языка, родства языков и этносов .

Многие, казалось бы, твердо установленные сведения оказались неверными, а целые пласты исторических событий могут быть переписаны. Получение современных знаний о работе мозга повлечет за собой не только совершенно новые представления о нас самих, но повлияет на большой спектр наук и на сам тип организации нашей цивилизации с последствиями не только фундаментального, но и вполне прикладного характера – от медицины и образования до организации энергетики и связи. Стоит, однако, остерегаться дилетантских подходов к этим сложнейшим темам. Есть ли раз- рыв, дающий основание говорить, что произошла некая мутация, изменившая мозг настолько, что он стал способен к языку, другим очень сложным алгоритмам, а на самом деле приведшая к гораз-до более сложной организации вообще всего ментального поля? Есть и другой сценарий – эпигенетический – именно его многие генетики и эволюционисты все чаще рассматривают в качестве сценария эволюции. Эти теории одним из первых в мире развил замечательный русский ученый Иван Иванович Шмальгаузен, ко-торый говорил, что эволюция начинается вовсе не с изменений генотипа, а наоборот, – это изменение фенотипа, которое посте-пенно фиксируется, оформляется в изменение генотипа. С.Д. Кацнельсон прозорливо писал, что при поиске праязы-ка делается серьезная ошибка: «ведется поиск имен, а не речи». Праслова имели синкретический, гештальтный характер, обозна-чали не объекты, а ситуации, были не предметны и не предикатив-ны, начало языка – не только номинация, но и предикативность, и волюнтативность. Знают ли об этом те из нелингвистов, кто так уверенно ищет истоки языка в сигналах животных? Знают ли они, что человеческий язык – не только коммуникация, а средство мышления, что у него сеть такие черты как многозначность и за-висимость от контекстов, конвенциональность, смена ролей, ре-ференциальность, нерефлекторность, произвольность? Знают ли те, кто так уверенно объявляет ген FOXP2 геном языка, что этот ген есть и у других биологических видов, и что он экспрессирует-ся не только в областях, связанных с языковыми функциями, и что есть две аминокислоты, которые отличают варианты этого гена у людей и других животных, и т.д.?

Эти комментарии призывают к осторожности в выводах...Вопрос, который все чаще встает передо мной как экспери-ментально работающим когнитивистом: что мы все-таки ищем в мозгу? Если мы хотим найти «адреса» когнитивных функций, то напрасно: сам по себе вопрос поставлен неверно, или как минимум запоздало, так как основные функции и их локализация известны уже более 100 лет... Не столь интересно, какая именно часть мозга обрабатывает то, как я разглядываю картину или распознаю речь, гораздо важнее, что происходит тогда, когда я это делаю? Инте ресен когнитивный путь и механизм, а не локализация функции в конкретном месте мозга. Это имеет прямое отношение к любой сфере человеческой деятельности. Например, к танцу. Мне как зрителю и ученому непонятны две вещи. Первая – то, что психологи называют

 репрезентация: как балетмейстер может это придумать, представить в своем воображении, как вообще можно такое иметь в ментальном пространстве?..
Балетмейстер визуализирует и реализует метафору, то, чего никак не увидишь... Или наоборот, только здесь ее и увидишь... Второе, чего я не понимаю: кажется, что современные танцоры нарушают законы гравитации, их движения – виртуозны и новы, более того, они никогда в природе не встречались; как с этим справляется мозг, управляющий душой и телом... Танец – одна из человеческих универсалий, возможно зародившаяся тогда, когда наши биологические предки перешли к прямохождению. Работа, которую выполняет нервная система танцора, очень сложна, ведь он должен сочетать свои внутренние репрезентации, неосуществленные пока формы движений с концепцией того, что движения означают. Когда человек танцует, у него активирован целый ряд зон в мозге. Это, конечно, прежде всего гиппокамп, но и многие другие:

где осуществляется обработка слышимой танцором музыки, выбор и организация движений с учетом их вероятностного прогнозирования или регулярности, диктуемой ритмом;

Thalamus – координирует сенсорную и моторную информацию в случае нерегулярного или незнакомого ритма;  Medial Geniculate Nucleus – направляет ритмическую информацию в
Cerebellum (Lobules III, V, VI), который и синхронизирует движения с музыкой;
Superior Parietal Lobule–кинестетически обеспечивает координацию движений ног. Совершенно очевидно, что даже «простейшие» движения танцора требуют вовлеченности многих зон. Профессионалы, работающие в современной хореографии, говорят, что после танца у них болит буквально каждая клетка, потому что приходится выполнять движения, которые они нико-гда ранее не делали – вся постановка моторики другая. Такие же трудности испытывали они и когда изучали классический танец, и тоже не только их тело, но и мозг выполнял огромную нагрузку. Когда мы говорим, что кто-то – хороший танцор, он хорош не толь-ко потому, что его тело натренировано, как у олимпийского чем-пиона, а потому, что все его движения содержательны, наполнены смыслами и эмоциями, их можно трактовать. Майя Плисецкая говорила, что современные балерины тренированы и растянуты гораздо лучше прежних, но у многих из них движения – акробати-ка; у лучших – совсем другое, и духовная работа, сопутствующая их творчеству – чрезвычайно важна.Нейронаука многое говорит нам и о музыке (как и наоборот!):  речь идет не просто о том, как и где «звучит флейта в мозге», а об ином видении мира. Человек способен понимать и использовать множество языков: это вербальный язык, жесты, математика, ри-сунок и живопись и т.д., но не все они переводятся друг на друга. Музыка – язык совершенно особенный. Как говорил Шнитке, в музыке есть своя семантика. Когда мы начинаем описывать сон словами, его суть исчезает. Попытка описать картину или фильм также не возымеет успеха, так как на это по определению нуж-но именно смотреть. Запахи, вкусы, прикосновения – с большим трудом «перекодируются», но играют огромную, часто опреде-ляющую роль не только в мотивации поведения, но в духовной и ментальной жизни. В музыке, конечно, есть свое

содержание, не только эмоции. Изучая музыку, мы изучаем другое кодирование мира. Нейрофизиологическими методами установлено, что музыка – как ее исполнение, так и прослушивание – меняет мозг: увеличи-вается количество (и качество) серого вещества, активизируются гены, от которых зависит допаминэргическая нейротрансмиссия, мотороная активность, обучение и память. Люди, занимавшиеся музыкой на протяжении жизни, имеют невероятно разработанный слуховой механизм – периферический и, конечно, центральный, и потому не только распознавание речи и музыки у них сохра-няется дольше, но и вообще ментальные функции, включая па-мять. Анализ сложных музыкальных аккордов осуществляется в тех зонах, которые обрабатывают сложный синтаксис, исследова-ние оркестрантов симфонических оркестров показало, что у них очень развита зона Брока, обычно ассоциируемая среди прочего и с фонематическими процедурами. С другой стороны, сама работа мозга напоминает импровизацию джазовых музыкантов: множество участников (нейроны, ансамбли нейронов или колонки) живут своей жизнью по своим «адресам». Но когда появляется некая творческая задача, они ку-да-то «съезжаются» для ее выполнения – т.е. образуются связи, необходимые для данной деятельности. Таким образом, нет и не может быть в принципе универсального алгоритма для решения творческой задачи. Для «трафаретных» задач, вероятно, общие алгоритмы есть, хотя и это сомнительно, а для творческих – нет. У джазовых музыкантов нет нот и дирижера, большинство из них никогда не встречались. Они просто «случайно» собрались, начи-нают сыгрываться и в итоге играют. Слушают уши, а слышит мозг, смотрят глаза, а видит – мозг.  Человеку, которого не научили слушать классическую музыку, бесполезно ходить на симфонические концерты только потому, что у него есть уши: для этого нужна специальная подготовка и наполнение мозга. Про маленьких детей часто говорят, что они граждане мира. Почему? Потому, что ребенок до освоения родно-го языка слышит очень мелкие акустические различия, которые мы, взрослые, уже не слышим – они нам не нужны, а мозг ребенка еще не знает, как фонетически устроен тот язык, которым он будет пользоваться. Потом это окошко закрывается, поскольку начинает формироваться фонологическая сеть родного языка и, соответ-ственно, то, что ребенок слышал ранее, он распознавать перестает, поскольку эти звуки попадают в другую категориальную сетку. Так что, не занимаясь танцами или музыкой, мы закрываем себе ряд дорог или, по крайней мере, существенно осложняем свое продвижение по ним. Мозг творческого человека многофунк-ционален, нельзя говорить, что математика – в левом полушарии, а художественное воображение – в правом. Природа бережет свои ресурсы и пользуется принципом оп-тимальности (наименьшего действия). Крупнейшие математики (Бернулли, Лейбниц, Ньютон...) решали так называемую задачу о брахистохроне (нужно было найти форму кривой, по которой частица «скатится» из точки А в точку В за кратчайшее время). Огромный и универсальный смысл, в том числе и теологический, и красота этой задачи осознавались и тогда, и вопрос о том, к ка-кой области знания это относится, всех бы удивил... Возможно, наш мозг умеет в счастливый момент творческого акта внезапно, минуя тщательные шаги и сложные алгоритмы, приходить к озаре-нию и пониманию нерешаемой до того проблемы именно в таких  размерностях – и совершенно неважно, наука это или искусство. Языки человека – вербальные, жестовые, музыкальные, математические – и порожденная ими культура требует многомерного, почти голографического рассмотрения, с надеждой описать мно-гоцветье и изменчивость с одной стороны и универсалии, прису-щие Homo Sapiens, Loquens, Legens и Scribensque, несмотря на  разнообразие в пространстве и времени – с другой.

ЛИТЕРАТУРА
 Дайсон Ф. Птицы и лягушки в математике и физике // Успехи физи-ческих наук. Т. 180. № 8. Москва, 2010. С. 859–870.
 Зинченко В.П.
 Сознание и творческий акт. М., 2010.
 Кацнельсон С.Д . Категории языка и мышления: Из научного насле-дия / Отв. ред. Л.Ю. Брауде. М., 2001.
 Козинцев А.Г. Предыстория языка: Общие подходы // Российский археологический ежегодник. СПб., 2010. № 1. С. 642–646.
 Лотман Ю.М., Успенский Б.А.  Миф–имя–культура // Уч. зап. Тартус-кого ун-та. Труды по знаковым системам. Тарту, 1973. Вып. 308.
 Манин Ю.И. Математика как метафора. М., 2008.
Тишков В.А., Пивнева Е.А. Этнологические и антропологические исследования в академической науке // Новая и новейшая история. М., 2010. № 3. С. 3–22.
Финн В.К. Синтез познавательных процедур и проблема индукции // Научно-техническая информация. Сер. 2: Информ. процессы и системы. М., 2009. № 6. С. 1–37.
Франк-Каменецкий И.Г. Первобытное мышление в свете яфетической теории и философии // Язык и литература. Л., 1929. Т. 3. С. 70–155.
Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1998.
Чернавский Д.С. Синергетика и информация: Динамическая теория информации. 2-е изд. М., 2004.
Черниговская Т.В. Чеширская улыбка кота Шрёдингера: Язык и со-знание. М., 2013.
Черниговская Т.В., Деглин В.Л. Метафорическое и силлогистическое мышление как проявление Функциональной асимметрии мозга //Уч. зап. Тартуского ун-та. Труды по знаковым системам. Тарту, 1986. Вып. 19. С. 68–84.

 

Черниговская Т.В. Мозг и язык: врожденные модули или обучающаяся сеть? // Мозг. Фундаментальные и прикладные проблемы. По материалам сессии Общего собрания Российской академии наук. 15–16 дек. 2009 г. / Под ред. А.И. Григорьева. М.: Наука, 2010. С. 117–127.
 Шмальгаузен И.И. Пути и закономерности эволюционного процесса. М.; Л.: Изд-во АН СССР. М., 1939.
Birdsong, Speech, and Language. Exploring the Evolution of Mind and Brain Bolhius J.J., Everaert M. (eds). MIT press, 2013.
 Brown S., Martinez M.J., Parsons L.M. The neural basis of human dance // Cerebral cortex. 2006. N 16 (8). P. 1157–1167.
Cartmill E.A., Roberts S., Lyn Y., Cornish H.(eds.). The Evolution of Language. Proceedings of EVOLANG10. World Scientic Publ. Co. Pte. Ltd., 2014.
Chernigovskaya T . Cognitive struggle with Sensory Chaos: Semiotics of Olfaction and Hearing //Semiotica. 2004. N 150-1/4. P. 61–75.
Chernigovskaya T., Vasileva O. «What Genes and Brain Can Tell Us of How Symbolic Cognition Appeared in the Human Mind». EuroAsianPacic Joint Conference on Cognitive Science. EAP CogSci. 2015. P. 335–340.
 Deacon T. Incomplete Nature: How Mind Emerged from Matter. W.W. Norton & Co. Ltd., 2013.
Givón T. The Genesis of Syntactic Complexity. Amsterdam: John Benja-mins. 2009.
Grodzinsky Y., Nelken I. The Neural Code That Makes Us Human // Sci-ence. N 343. 2014. P. 1978–2002.
 Herholz S.C., Zatorre R.J. Musical training as a framework for brain  plasticity: behavior, function, and structure // Neuron. 2012. N 76. P. 486– 502.
 Kanduri Ch., Tuire K., Ahvenainen M.et al.The effect of music perfor-mance on the transcriptome of professional musicians // Scientic Reports. 2015. N 5. P. 9506. 
 Kireev M., Slioussar N., Korotkov A.D., Сhernigovskaya T.V., Medvedev S.V. Changes in functional connectivity within the fronto-temporal brain network induced by regular and irregular Russian verb production. Front. Hum. Neurosci. 9:36.doi:10.3389/fnhum. 2015.
 Krause J., Fu Q., Good J.M.et al. The complete mitochondrial DNA genome of an unknown hominin from southern Siberia // Nature. 2010.  N 464(7290). P. 894–897.
 Lieberman P . Synapses, Language, and Being Human Science. 2013. 22 November. Vol. 342.
 Prüfer K., Racimo F., Patterson N.et al.The complete genome sequence of a Neanderthal from the Altai Mountains // Nature. 2014. N 505(7481). P. 43–49.
 Rice M.L., Smith S.D., Gayán J. Convergent genetic linkage and associa-tions to language, speech and reading measures in families of probands with Specic Language Impairment // Journal of Neurodevelopmental Disorders. 2009. N 1. P. 264–282.
Sachs C. World history of the dance. New York: Norton, 1937.

Sawyer S., Renaud G., Viola B.et al. Nuclear and mitochondrial DNA sequences from two Denisovan individuals // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2015. N 112(51). P. 15696–15700.

Schreiweis C., Bornschein U., Burguière E.et al.Humanized Foxp2 ac-celerates learning by enhancing transitions from declarative to procedural per-formance // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2014. N 111(39). P. 14253–14258.
Sia G.M., Clem R. L., Huganir R.L.The human language-associated gene SRPX2 regulates synapse formation and vocalization in mice // Science. 2013. N 342. P. 987–991.
Slioussar N., Kireev M.V., Chernigovskaya T.V.et al. An ER-fMRI study of Russian inectional morphology // Brain and Language. 2014. N 130. P. 33–41.
Sluming V., Brooks J., Howard M.et al Broca’s area supports enhanced visuospatial cognition in orchestral musicians // J. Neurosci. 2007. N 27. P. 3799–3806.
Vallender E.J. Comparative genetic approaches to the evolution of hu-man brain and behavior // American Journal of Human Biology. 2011. N 23. P. 53–64.
Ward C.V. Interpreting the posture and locomotion of Australopithecus afarensis: where do we stand? Yb Phys Anthro. 2002. N 35. P. 195–215.
 Zatorre R.J. Predispositions and Plasticity in Music and Speech Learn-ing: Neural Correlates and Implications // Science. 2013. November. Vol. 342.  N 1. P. 68–84.
Не пропустите самое важное из жизни балета - подпишитесь на наш телеграм канал - https://t.me/balet24

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *