Альфия Айдарская: «Я попала в балет по объявлению» — Балет 24

Альфия Айдарская: «Я попала в балет по объявлению»

Источник: https://www.business-gazeta.ru

Альфия Айдарская: «Станиславский предсказал маме большое будущее»

Сару Садыкову «татарским соловьем» впервые назвали шахтеры Донбасса. Часть 1-я

Почему первая сцена татарской народной певицы и композитора находилась под столом, как ее будущий муж Газиз Айдарский в своей биографии «совместил профессии» начальника строительства Казанского ТЮЗа с постановкой первой татарской оперы и руководством рабочим театром? В эксклюзивном интервью «БИЗНЕС Online» о своих легендарных родителях рассказывает прима-балерина театра им. Джалиля середины прошлого века.

Альфия Айдарская: «Сейчас лично у меня создается впечатление, что никому ничего стало не надо, кроме себя любимого и денег. А родители мои не из тех, кто заслуживает забвения»

 

 

 


 

«НА ТАКОЙ ПАМЯТИ НЕ ЗАРАБАТЫВАЮТ»

Почему бабушек называют божьими одуванчиками: дунь — полетят? Теперь понятно. Но сейчас в этом сравнении — ни грамма иронии. Альфия Айдарская, исполнявшая ранее партии Одилии-Одетты и Заремы в Татарском государственном театре оперы и балета им. Мусы Джалиля и которая вышла на пенсию более чем полвека назад, балериной быть не перестала. По своей, так скажем, весьма скромной квартирке передвигается воздушно, прямо, изящно, бесшумно, без намека на шарканье национальными тапочками. В ее сегодняшнем жилье, явно престижном в середине прошлого столетия, остались два главных достоинства — опрятность и географическое положение: дом расположен в 10–15 минутах ходьбы от Казанского кремля. Характерно желтая четырехэтажка, построенная в эпоху Никиты Сергеевича, внутренней планировкой и квадратурой — в тех же стандартах. Пианино — тоже по возрасту его собрат. Пока хозяйка хлопотала с чайником, не удержался и потихоньку взял пару аккордов. Инструмент не то что расстроен — фа диез не играет вообще. Хотя все клавиши целы и даже вовсе не пожелтели. Очевидно, «кусачие» настройщики не по карману хозяйке, которая из кухни продолжает рассказывать, как из принципа отказалась от гонорара за очередную книгу о родителях: «Не тот случай, на их памяти не зарабатывают».

— Альфия Газизовна, вы упорно продолжаете писать и издавать о них книги, сборники нот и статей, организуете концерты, вечера воспоминаний. Это сколько же надо денег, труда, хлопот! И все потому, что они ваши родители?

— Они очень много сделали для татарской культуры, и наш народ (да и не только наш) должен о них знать, помнить. Особенно — люди молодые. А как еще сохранить память, когда уже ни по телевизору, ни на радио давно не звучат мамины песни, которые она написала и исполняла. Раньше в ее день рождения, 1 ноября, обычно передавали целые концерты, а при Жиганове в радиоархиве уничтожили все записи с ее молодым голосом. И еще. Сейчас лично у меня создается впечатление, что никому ничего стало не надо, кроме себя любимого и денег. А родители мои не из тех, кто заслуживает забвения.

Мне довелось участвовать в становлении татарского классического балета, и судьба свела меня с замечательными актерами, балетмейстерами, дирижерами и музыкантами. Но центральное место в моей памяти все же занимают мои родители — Газиз Айдарский и Сара Садыкова. Оба они таланты разноплановые, «многостаночники» от искусства. Мать — популярная драматическая актриса, оперная певица и композитор-мелодист. Народ назвал ее «татарским соловьем». Причем сначала не здесь у нас, в республике, а на Донбассе. Там, колеся с гастролями по всему Союзу, они, молодые совсем артисты, так завораживали публику (заметьте — преимущественно из рабочих), что актера, исполняющего отрицательную роль, иной раз приходилось спасать — из зала лезли прямо на сцену, чтобы его побить. Они и стремились к такой своей новой, пролетарской публике. Революции и советской власти было тогда 3–4 года, и время наступило вот такой романтики.

Там, на Донбассе, было много писем в газету, из них и появилось почетное звание «татарского соловья», подхваченное остальным Союзом: татар везде полно. А колесил молодой московский театр «Эшче» («Рабочий»), обслуживая татарское население Подмосковья, Донбасса, Кузбасса, Урала, Сибири, Ленинграда, Поволжья…

 

«Портрет отца складывался в моем сознании, собранный по крупицам, исподволь, по воспоминаниям и рассказам таких прославленных мастеров татарской драмы»


«НА СПЕКТАКЛИ, ГДЕ ОН ИГРАЛ, ЖЕНЩИНЫ ЛОМИЛИСЬ С ЦВЕТАМИ И ПИРОГАМИ»

— А что отец?

— Отец рано ушел из жизни, и о нем я знаю практически только из рассказов матери и воспоминаний его друзей, коллег, других современников. Выпускник ГИТИСа им. Луначарского, ученик профессора Петровского, Газиз Айдарский был одним из создателей Московского государственного татарского музыкально-драматического рабочего театра, его главным режиссером и художественным руководителем. Он прекрасный драматический актер трагедийного плана и один из первых татарских профессиональных режиссеров с высшим образованием.

Портрет отца складывался в моем сознании, собранный по крупицам, исподволь, по воспоминаниям и рассказам таких прославленных мастеров татарской драмы, как Касим Шамиль, Фатыма Ильская, Камал III, Хаким Салимжанов, и многих других, хорошо и близко знавших и видевших его на сцене, работавших с ним. Невысокий, но стройный и очень красивый, с приятным тембром голоса, позже в театре им. Камала он создал незабываемые образы Тахира в «Тахире и Зюхре», Незнамова в «Без вины виноватых», Хлестакова в «Ревизоре», Кассио в «Отелло», Лаэрта в «Гамлете» и другие. В жизни же был скромным и стеснительным, глубоко порядочным, простым и отзывчивым человеком. По словам старых мастеров татарской сцены, отличался благородством души и интеллигентностью.

— Говорят о повышенном к нему женском внимании…

 

— Это да. В театр, на спектакли, где он играл, буквально ломились и дочери, и сестры, и даже жены богатеньких и важных с цветами и пирогами. Мама тоже влюбилась, когда его увидела. И, как всегда, опередила всех. Они поженились в 1924 году.

Мои родители жили в Москве в маленькой комнатке с византийским окном на первом этаже двухэтажного дома без всяких удобств, в общем — в общежитии, на улице Большая Татарская и вели студенческий образ жизни со многими лишениями. Но их духовное существование было таким, что сейчас можно лишь позавидовать. Они бывали в политехническом музее, где читал свои стихи Владимир Маяковский. Несмотря на большую занятость, умудрялись посещать концертные залы, слушали Нежданову, Собинова, в художественном театре смотрели Тарасову, Хмелева, Москвина, имели личные встречи с самим Станиславским. Кстати, позже, на торжествах по случаю 35-летия Московского художественного академического театра, по просьбе Станиславского мама пела специально для него, а когда закончила, Константин Сергеевич подошел к ней, поцеловал руку и сказал: «У вас большое будущее».

Мама часто рассказывала о трудностях тех лет. Она говорила, что чем сложнее им было, тем крепче они прижимались друг к другу. Вместе с тем во время гастролей, прибыв в пункт назначения, папа в первую очередь занимался устройством жилья для всех актеров, только потом обустраивал свою жену, несмотря на то, что она была ведущей актрисой и певицей…

«Школа превратилась в гимназию, в которой появились новые предметы, а также хор, где мама немедленно стала запевалой, как и во всей своей остальной жизни»

 

 

 

 


«ВОН ТВОЙ ЧЕЛОВЕК ИДЕТ»

— Вы его не видели вообще?

— Видела, конечно, но почти не знала. Вспоминаются лишь два эпизода, когда меня, еще совсем маленькую, привезли из Казани, где я воспитывалась у маминых родителей. А у своих родных мамы и папы, в незнакомой обстановке, страшно их дичилась. Как-то, увидев в окно идущего домой отца, я уткнулась в угол и сказала матери: «Вон твой человек идет».

Я больше молчала, чувствовала себя стесненно, не то что в Казани у бабушки и дедушки, потому что говорить по-русски не умела совсем. И как яркая вспышка памяти — уже другой случай. Это парк культуры и отдыха. Мы с папой «плывем» вверх на «чертовом колесе», как раньше называли колесо обозрения, а внизу стоит мама, смотрит вверх, смеется и машет нам рукой… Наверное, по-детски я была счастлива. Чем взрослее становилась, тем острее ощущала тоску по отцу, чувствовала себя обделенной.

— Какие мнения были о его творчестве?

— Как режиссер, опиравшийся на метод Станиславского, отец требовал от актера правды и искренности. Боролся за спасение театра от обывательщины, за создание подлинного театра для трудового народа. Одновременно в 1925 году он являлся режиссером-постановщиком первой татарской оперы «Сания» (опера была написана совместно композиторами Султаном Габяши, Газизом Альмухаметовым и Василием Виноградовым, автор либретто — Фатих Амирхан, место первой постановки — Казань — прим. ред.). Кстати, заглавная ее партия была написана специально для маминого голоса. Потому что других певиц не было тогда. Свою роль мама исполнила с большим мастерством, демонстрируя отличные знания, полученные в Московской консерватории. Фатих Амирхан по этому поводу написал: «Молодая певица с большим успехом выдержала экзамен перед казанской публикой и осталась в ее памяти как создательница образа прекрасной девушки…»

В Москве выходила ежедневная татарская газета «Коммунист». Отец там сотрудничал, выступал со статьями о становлении и развитии татарского сценического искусства. В этой редакции он познакомился и подружился с молодым Мусой Джалилем. Позднее, в 1928 году, познакомил с Джалилем и маму.

«Мама родилась в центре Казани, на улице, которая сейчас называется Парижской Коммуны, но многие почему-то считают, что она деревенская»

 

 

 

 

 


ЕГО ПЕРВЫЕ УНИВЕРСИТЕТЫ — «МАЛЬЧИК» В КНИЖНОМ МАГАЗИНЕ

— Отец начал получать профессиональные знания еще в детстве, когда, чтобы избавиться от лишнего рта в бедной многодетной семье, его отдают «мальчиком» в книжный магазин в городе Красный Яр Астраханской губернии. Позднее здесь он служит приказчиком. Перед отцом открывается доступ к книгам. Позже он ведет просветительскую работу среди татарской молодежи в комиссариате по делам мусульман Астраханского края, работает членом коллегии, секретарем рабочего комитета, инструктором, режиссером. В 1920–1921 годах отец — заведующий отделом искусств наркомпроса, общественный деятель по оказанию помощи голодающим и начальник строительства первого здания татарского театра в Казани (теперешнее здание ТЮЗа), артист драмы Камаловского театра. В 1922–1926 годах он учится в ГИТИСе и параллельно руководит татарским драматическим коллективом при ДК завода «Красный богатырь». Потом он создатель и руководитель московского государственного татарского музыкально-драматического театра «Эшче» («Рабочий»), ежегодные гастроли которого по стране в последний раз состоялись в 1933 году. Отец также преподавал в Казанском театральном техникуме, где обучал будущих актеров драматическому искусству.

— Сделал много, а сколько не успел?

— Умер он 30 октября 1933 года от туберкулеза. Некролог написал его друг Муса Джалиль. Там говорится: «Ранняя смерть этого талантливого театрального деятеля, имевшего не только высшее театральное образование, но и богатейший 15-летний опыт сценической работы, оборвала все наши надежды, которые были связаны с ним. Газизу были присущи исключительная преданность делу и огромная к нему любовь… Айдарский не ограничивался только сценической деятельностью. Он был активным общественным деятелем и видел свой долг не только в постановке отдельных спектаклей или осуществлении художественного руководства театром. Он заботился о развитии театра в целом и о его месте в деле всей татарской пролетарской культуры… Соратники Айдарского, которым предстоит продолжить после него работу, возьмут за образец такие его черты, как страстное и преданное отношение к делу. И это будет самой лучшей данью памяти нашему любимому товарищу».

После смерти отца московский татарский театр прекратил свое существование, труппу направили в Казань. Здесь, как филиал Камаловского театра, труппа получила статус колхозно-совхозного театра. Далее, как республиканский передвижной театр, он многие годы работал «на колесах».

«Вообще-то настоящее мамино имя — Бибисара, ее так назвали родители. «Биби» — это, оказывается, персидская приставка, которую прибавляют к татарско-тюркским именам, чтобы уже по имени отличить девочку от мальчика»

 

 


«МАМА РОДИЛАСЬ… В ГОСТЯХ, С РАЗБОЕМ»

— Как и когда Сара Садыкова начала петь?

— Вообще-то настоящее мамино имя — Бибисара, ее так назвали родители. «Биби» — это, оказывается, персидская приставка, которую прибавляют к татарско-тюркским именам, чтобы уже по имени отличить девочку от мальчика, женщину от мужчины. Жаль, но со временем эта приставка исчезла и осталась только Сара.

Мама родилась в центре Казани, на улице, которая сейчас называется Парижской Коммуны, но многие почему-то считают, что она деревенская. Как-то раз, по-моему, в 1983 году, еще при жизни мамы, я направила по этому поводу свое возмущенное письмо в газету «Вечерняя Казань». В театре им. Тинчурина состоялся творческий вечер Сары Садыковой, но из публикации лишь заголовок «Встреча с любимым композитором» полно и ярко говорил о событии. Многие факты в ней не соответствовали действительности. А в другой публикации той же газеты и тоже о маме указывалось, что она родилась в деревне. А мама появилась на свет… в гостях. Когда она «с разбоем», как сама выражалась, родилась среди шумного застолья нежданно-негаданно, все, кроме ее отца, растерялись. Он снял с себя рубашку, в нее завернули новорожденную и отдали ему на руки. Так гласит семейная легенда. Может быть, поэтому Сара была среди остальных детей его любимицей. От матери же ей достался талант певицы, а еще желание играть на гармони, которой моя бабушка тоже владела прилично. Желание выступать на публике у моей мамы проснулось лет в пять, и когда приходили гости, она забиралась под праздничный стол и оттуда пела и играла, потому что пока еще сильно стеснялась этой самой публики.

Мамин дедушка Ахмадиша (мой прадедушка), уроженец деревни Тутаево нынешнего Апастовского района, переехал жить в Казань, работал на казенной службе на пристани, в пароходстве. Он был непьющим, некурящим, бережливым человеком. В Адмиралтейской слободе Казани построил дом (с помощью своих односельчан), за ним посадил прелестный фруктово-ягодный сад, который кормил все последующие поколения нашей семьи. Таким вот образом мамино происхождение связано с маленькой красивой деревней Тутаево…

Там сейчас есть музей Сары Садыковой — шикарный! Для этого музея отдельный дом построили к ее 100-летию, два зала больших сделали, мне пришлось два года там работать — с 2007-го по 2009-й. А со стороны Айдаровых ветка — это Зеленодольский район. Деревня Айдарово. Кстати, Газиз Айдарский тоже родился в этой деревне. Когда в Тутаево построили этот очень хороший музей (я вам советую побывать в нем — такой музей сейчас вряд ли есть еще в деревнях), так в Айдарово начали: «Как так! Такой музей должен быть у нас!» А я им говорю: «Что ж вы спали-то?» В тутаевском музее есть многое, даже то, чего у меня нет — мамины вещи, документы. А в самом Апастово еще краеведческий музей есть, тоже очень шикарный. Там, знаете, мамонт в натуральную величину. Я его два раза видела, когда в первый раз — так испугалась!

«В последние годы жизни мама буквально вела борьбу за жизнь, за право человека трудиться в больном состоянии. Я очень давно предлагала ей обратиться к врачам — провериться, обследоваться. Всякий раз она откладывала»

 

 

 


«КАК ТАТАРСКИЕ ДЕВОЧКИ БУДУТ ПРИ МАЛЬЧИКАХ РОТ ОТКРЫВАТЬ, ДА ЕЩЕ ХОРОМ?»

— Куда она направилась дальше, «из-под стола»?

— Маму отдали в знаменитую казанскую женскую школу Аитовой (Фатиха Абдулвалиевна Аитова (1866–1942) — татарская меценатка и просветительница, основательница первой в Казани женской гимназии, открытой в 1916 году на основе предыдущих своих школ — прим. ред.). Сначала там запрещали петь и даже рисовать: «Как так, татарские девочки будут при мальчиках рот открывать, да еще и хором?» Позже, когда они с мужем поездили по Европе, то взгляды их изменились. Школа превратилась в гимназию, в которой появились новые предметы, а также хор, где мама немедленно стала запевалой, как и во всей своей остальной жизни. Она всегда была человеком с характером, настоящим бойцом. Мама как-то рассказывала, что когда у нее спросили: «Какая твоя самая большая беда?», она тут же в ответ показала язык. Да, она умела постоять за себя.

Мама знала близко Фатиха Амирхана. Когда еще училась в Казани в педагогическом техникуме, несколько раз бывала у него дома и каждый раз для него пела народные песни. В один из таких визитов Амирхан сказал ей: «Сестренка Сара, природа одарила тебя задушевным, красивым голосом, а учительницей можно быть и без красивого голоса. Ты пение не бросай».

Сару Садыкову, первую из татарских девушек, в 1922 году направляют на учебу в Московскую консерваторию. Классик татарской литературы, ученый, просветитель и общественный деятель Галимзян Ибрагимов, увидев ее в благотворительном спектакле «Буз егет», показанном студентами педагогического техникума, где она училась, в пользу голодающих, в своей статье «Перед великими надеждами» в газете «Известия Татарстана» от 21 марта 1922 года похвалил ее игру, сказав, что она «своей игрой и пением пробудила у народа глубокую надежду…» В 1928 году Сара Садыкова окончила Московскую консерваторию. Позже свое музыкальное образование она продолжила в татарской оперной студии при Московской консерватории (1934–1939). В ее имени сконцентрировались различные жанры. На сегодняшний день ему нет аналога: драматическая актриса Московского татарского драматического театра (художественный руководитель и режиссер — Газиз Айдарский), затем Татарского академического театра им. Камала в Казани, творившая в содружестве и под руководством Тинчурина, Гиззата, Сайдашева. Она одна из первых исполнительниц музыкально-драматических ролей; оперная певица Татарского государственного театра оперы и балета (лирико-колоратурное сопрано), создавшая незабываемые образы в первых национальных операх.

«Мама как-то рассказывала, что когда у нее спросили: «Какая твоя самая большая беда?», она тут же в ответ показала язык. Да, она умела постоять за себя»

 

 

 

 

 


После закрытия папиного театра и его кончины в 1933 году мама осталась без работы, и мы оказались в тяжелом положении. Она мне наказала никому не говорить о том, что нам нечего есть. Как-то к нам заглянул дядя Джетери, актер и музыкант, друг нашей семьи. Он возвращался из Казани в Крым, домой. Поинтересовался, почему мы такие грустные, мама ответила: «Просто не хочется улыбаться». А я не выдержала и проговорилась: «Да-а-а, мы уже два дня ничего не ели!»

Мама была готова со стыда провалиться сквозь землю, так я ее подвела. А Джетери и вообразить себе не мог, что известная всей стране татарская певица, любовно прозванная народом «татарский соловей», могла находиться в столь критическом положении. Бросив на ходу маме: «Я сейчас», он скрылся за дверью. Вскоре дядя Джетери вернулся, а на столе, словно по щучьему велению, появилось много всякой снеди. Мама загремела чайником, и нам стало весело и хорошо. Об этом эпизоде она рассказала мне много лет спустя… К счастью, эти трудные дни продолжались недолго. Обстоятельства сложились так, что еще в раннем детстве я сама распорядилась своей судьбой и поехала учиться в Ленинград, в прославленную балетную школу. Но к этому мы еще вернемся.

«НАВЕРНОЕ, ЭТА ДЕВУШКА И ЕСТЬ ТАТАРСКИЙ СОЛОВЕЙ»

В своей книге «Память сердца» я привожу воспоминания о том времени актера Камаловского театра И. Султанова:

«В 1933 году во время летних гастролей театра им. Камала в Баку Сара Садыкова с большим успехом исполнила главные роли в спектаклях „Голубая шаль“, „Наемщик“, „На Кандре“. Особенно поражало ее мастерство драматической актрисы в роли Фариды („На Кандре“)… В концертной программе Сара Садыкова пела песню Галиябану, „Соловья“ С. Сайдашева и множество татарских и башкирских народных песен. Зрители не отпускали ее со сцены, просили повторного исполнения, буквально забросали цветами. А зрители-азербайджанцы дарили букеты цветов и говорили: „Диэсэн, бу гыз, татарон бюль-бюле дор“ („Наверное, эта девушка и есть татарский соловей“)».

Из воспоминаний музыканта и известного театрального деятеля Исмагила Илялова:

«В 1936 году у Сары умерла мать. Чтобы развеять ее горе, посоветовавшись с руководством оперной студии, я увез ее на гастроли в Ташкент. В Ташкенте проживает много татар, в те годы там работал и татарский театр. В помещении этого театра и в других помещениях мы дали большие концерты. Ташкентские татары, тоскующие по родным мелодиям, нас не отпускали со сцены. Сара имела очень большой успех».

«В неравной борьбе с чиновниками от искусства, желавшими и вовсе вычеркнуть ее имя из истории татарской музыки, «некоронованная королева сцены» вышла победителем»

 

 

 

 


«Правда Востока», 1936 год:

«Известная певица татарского народа Сара Садыкова в эти дни с большим успехом дала концерты в Ташкенте. Ее приятное теплое колоратурное сопрано слушателям знакомо по грампластинкам давно. Чистая, задушевная манера исполнения придает ее пению особое обаяние. Соловей» Алябьева, Песня альпийского пастушка Россини, Песня Сольвейг Грига, арии из татарских, башкирских произведений — все это говорит о со вкусом составленном ее репертуаре».

«Молодежь Татарстана». 1996 год:

«Без мужа до 1939 года Сара Садыкова еще поднималась по ступеням признания и мастерства (ее удостоили звания заслуженной артистки Татарстана, подарили квартиру), но внезапно лестница оборвалась. По времени это совпало с одной сложной и весьма щекотливой ситуацией, в которой прямота Садыковой оказалась неудобной Назибу Жиганову. Связаны ли ее дальнейшие злоключения с именем этого человека или нет, мы не беремся утверждать, однако жизнь ее круто изменилась именно с тех самых пор. Для начала одну за другой ее лишили всех ролей, а потом и вовсе сократили из театра, затем оказалось, что негласно ей заказаны все сцены в Татарстане и стерты все ее записи на радио. В 1941 году ее выселили из квартиры, и, пребывая в опале у непотопляемых», Сара Садыкова до самой старости скиталась по чужим квартирам и углам, без официального признания, без денег, но ее нельзя было лишить музыки. Она стала писать песни. Много песен. Которые, не успев появиться на свет, становились любимыми в народе. И была одна история, которая потрясла всех. Сара Садыкова очень любила цветы, — вспоминал Леонид Любовский, — вкладывала в них какой-то символический смысл. На концертах ей дарили их охапками. Но однажды она сама удивила всех. На одно из собраний союза композиторов она вошла с огромным букетом. Улыбаясь и волнуясь. С этой улыбкой она подошла к Назибу Жиганову и преподнесла ему цветы. Жиганов покраснел, с сомнением поднял глаза на Сару, растерялся. А она, словно не замечая его растерянности, улыбаясь, отошла и присела на крайнем ряду. Это собрание не решало никаких серьезных проблем. И что означал этот жест Сары — простое проявление доброты или знак того, что длившееся многие годы противоречие между нею и Жигановым закончилось ее духовной победой, — точно сказать нельзя, это осталось загадкой, так же, как и сама Сара-апа».

«Сара Садыкова не нуждалась в их похвалах: ее имя будет жить и без них — в старых афишах, оперных партитурах и в ее песнях»

 

 

 

 

 


«НЕКОРОНОВАННАЯ КОРОЛЕВА СЦЕНЫ» ВЫШЛА ПОБЕДИТЕЛЕМ

— Как появилось татарское танго?

— 65-летний творческий путь, который прошла мама, — это и путь, пройденный ее народом. Ее песенное творчество уходит корнями в фольклор. Она является продолжателем музыкальных традиций Салиха Сайдашева и основоположником стиля танго, фокстрота в песенной истории татарской музыки. Первое ее танго «Жду тебя» на стихи Ахмеда Ерикеева было написано в 1942 году и имело огромный успех и распространение. Песни ее богаты по тематике. Здесь и популярные: протяжные, лирические, шуточные, героико-патриотические, песни о любви, дружбе, веселые вальсы, романсы, марши, танцевальные ритмы… У мамы очень много песен про районы Татарстана, про его деревни. Она плодотворно работала в содружестве со 127 поэтами, писателями, драматургами Татарии и Башкирии. В 1951 году на сцене театра им. Камала была осуществлена постановка драмы Мирхайдара Файзи «Ак калфак» с музыкой Сары Садыковой. Режиссер-постановщик спектакля Кашифа Тумашева пришла к ней домой с просьбой написать музыку к этой драме. И не ошиблась. По звучанию, значимости, приему зрителей и общественному признанию спектакль тогда стал незабываемым событием и напомнил сайдашевские спектакли 1930-х годов. Это был праздник, победа. С тех пор театры стали заказывать Саре Садыковой писать музыку к спектаклям. Она сочинила музыку для двух спектаклей театра им. Джалиля — «Песня любви» (1971) и «Женихи» (1972). Это крупные музыкально-сценические произведения. Также она сделала музыкальное оформление к 16 спектаклям в драматических театрах. В этих постановках в общей сложности звучат 196 песен. Помимо этого, Сара Садыкова в содружестве со 112 поэтами и писателями является автором 339 песен, одна из которых написана на народные слова…

В последние годы жизни мама буквально вела борьбу за жизнь, за право человека трудиться в больном состоянии. Я это чувствовала, хотя и очень давно предлагала ей обратиться к врачам — провериться, обследоваться. Всякий раз она откладывала: «Вот эту песню закончу, туда только съезжу, сюда только схожу, вот встречу проведу, там только выступлю, тут приму участие» и так далее… Работа ее никогда не кончалась. В неравной борьбе с чиновниками от искусства, не признававшими ее участие в развитии татарского музыкального и сценического творчества, желавшими и вовсе вычеркнуть ее имя из истории татарской музыки, «некоронованная королева сцены» вышла победителем. Сара Садыкова не нуждалась в их похвалах: ее имя будет жить и без них — в старых афишах, оперных партитурах и в ее песнях.

«СЛОВО «ЛЕНИНГРАД» ПОДЕЙСТВОВАЛО НА МЕНЯ МАГИЧЕСКИ»

— Альфия-ханум, как вы попали в балет?

— Танцевать я полюбила едва ли не раньше, чем научилась ходить… Это произошло в 1935-м, когда мама, к тому времени известная в стране певица Сара Садыкова, выступала с ежегодными сольными концертами в Башкирии. Я была с ней в Уфе, мы уже готовились возвратиться в Казань, как ей неожиданно пришлось выехать в Белорецк, тоже на концерты. Хотя мне было всего 10 лет, мама оставила меня в семье своих уфимских друзей, которые жили, как сейчас помню, на улице Яналиф. Они предоставили мне полную свободу. Я ходила одна по улицам, глазела по сторонам, и никто меня не одергивал. Как-то, бродя по городу, наткнулась на огромный щит с объявлением: «Мальчики и девочки башкирской и татарской национальности, не старше 12 лет, принимаются в Ленинградскую балетную школу». Слово «Ленинград» подействовало на меня магически. Я ужасно захотела поехать туда, в воображении замелькали танцы, балет… Этот момент стал поворотным для всей моей жизни.

— Кто был «автором» объявления? Вам тогда не пришло в голову, что это мог быть какой-нибудь розыгрыш? Сейчас ведь частенько пользуются подобными «маркетинговыми» ходами, именитыми брендами, чтобы завлечь в их «филиалы» на платное обучение…

— Нет, его написали очень серьезные люди. Позже, став взрослее, я узнала, что тот набор в национальное отделение Ленинградского хореографического училища был важным политическим событием. Основной задачей этого вновь организованного отделения, на которое приняли около сотни мальчиков и девочек из Башкирии, Киргизии, Туркмении и Казахстана, была подготовка кадров для театров этих республик. А сейчас я вижу в этом куда более глубокий смысл: приобщить к искусству балета новые творческие силы народов страны. Я горжусь, что мы были первыми.

Вот так мне, татарской девочке, посчастливилось оказаться в нужный момент в нужном месте и попасть в башкирскую группу училища. Ведь детей из других республик, в том числе из Татарии, в тот год не набирали, и причиной тому был элементарный недостаток помещений. В планах училища было расширить национальное отделение, но этого не случилось. Жаль. Скорее всего, помешала война. И я счастлива, что мне повезло попасть в лучшую балетную школу страны, а может, и мира.

 — Мира?

— А почему бы и нет?

Из книги Айдарской «Память сердца»: «15 мая 1738 года вступил в действие указ императрицы Анны Иоанновны о принятии на службу ко двору танцмейстера Жана-Батиста Ланде и об учреждении танцевальной школы. Поводом к организации школы были „стремления к надлежащим познаваниям всего иноземного, к непременному обучению, для чести и славы нашей, всем наукам и всем ремеслам“, а главное, успех „в иноземной поступи“ кадетов шляхетского корпуса. Первая группа учащихся состояла из 24 великовозрастных детей придворной челяди. Помещение отвели в Зимнем дворце Петра I. Занятия велись ежедневно как по „иноземной поступи“, так и по „театральному действу“. Это было началом старейшей в России театральной школы… Слава ее разнеслась далеко за пределы страны. Знаменитый поэт, критик и знаток хореографии Теофиль Готье назвал Петербургское театральное училище „академией танца“, заявив, что русский балет не имеет себе равного в мире. Это было сказано еще на заре славы русского балета».

Вот куда мне предстояло попасть! Я, конечно, тогда ничего об этом не знала и, не задумываясь, толкнула тяжеленную заветную дверь…

Класс национального отделения в Ленинградском хореографическом училище. Вторая слева — Альфия Айдарская (в школе — Алла Садыкова)

 

 

 

 

 

 

 


«АЛЬФИЯ СТАЛА БАЛЕРИНОЙ. МАМА ЗАОХАЛА…»

— Вы помните свои первые шаги в то «Зазеркалье»?

— Помню, поднялась по лестнице и очутилась в просторном, светлом зале. В центре за столом сидела женщина и что-то писала, а рядом мужчина внимательно разглядывал девочку. Потом я узнала, что это был известный башкирский танцовщик и балетмейстер Файзи Гаскаров. Детей было очень много. Оставшись в трусиках и тапочках, я засеменила через весь зал к Гаскарову. Он долго ощупывал мои ноги, руки, вертел в разные стороны. Затем меня подвели к пианино. Повернув спиной к инструменту, попросили пропеть отдельные нотки, потом — угадать, из скольких нот состоит то или иное созвучие. Нужно было также в точности простукать указанный ритм. Я все выполнила, прошла медицинский осмотр и — надо же! — попала… Попала в число двенадцати счастливчиков из трехсот желающих.

Когда приехала мама, то ее подруга, у которой я жила, первым делом сообщила: «Альфия стала балериной». Мама заохала, заахала, но, в конце концов, согласилась. Так мы с ней расстались: она отправилась в свою Москву, а я — в Ленинград, на знаменитую улицу Зодчего Росси.

— При советской власти — на каком уровне оказалось бывшее Императорское училище?

— На самом достойном. Старейшая в стране школа балета и в советские годы дала театру десятки первоклассных артистов. Классическая школа профессора Агриппины Яковлевны Вагановой себя оправдала просто блистательно! Ныне по системе Вагановой, так же, как по системе Станиславского в драматическом искусстве, занимается весь балетный мир. Кстати, сегодня наше училище носит название «Академия Русского балета имени Вагановой». А тогда целая плеяда первых советских балерин — Марина Семенова, Галина Уланова, Татьяна Вечеслова, Наталья Дудинская, Шея Балабина, Ольга Иордан, позже Алла Шелест и многие другие были ее талантливыми ученицами, а мы впитывали в себя все, что видели и слышали, чему они нас учили.

Вообще, заслуги училища огромны. В наше время там уже работали педагогическое и балетмейстерское отделения. Училище выпускало не только артистов, но и отличных руководителей, педагогов, постановщиков.

Из книги Айдарской «Память сердца»: «Для работы с учащимися национального отделения выделили наиболее опытных педагогов и воспитателей. Перед нами, будущими деятелями хореографического искусства в своих республиках, стояла благородная и ответственная цель — овладеть основами русской школы классического танца, освоить лучшие ее произведения… Но учеба наша началась в то время, когда шла непримиримая борьба с теми, кто проповедовал антагонизм народного и сценического искусства. Тем не менее опытные деятели советской хореографии смогли разобраться в непростых вопросах создания балетного театра в национальных республиках. И в том, что дети разных национальностей, те же советские дети, плечом к плечу с русскими детьми торопятся в классы или в зал на репетицию, как они дружно и радостно учатся и творят в стенах старейшей школы — некогда закрытого учебного заведения, чувствовалась поступь самой истории. Это было знамением времени…

Педагоги тех лет были единодушны: учащиеся национального отделения учились прилежно, с жадностью к знаниям и обнаруживали хорошие способности на сцене, а Константин Михайлович Сергеев, художественный руководитель нашего учебного заведения, назвал башкирскую группу национального отделения гордостью училища».

«Я И НЕ ЗАМЕТИЛА, КАК ПРОМЧАЛСЯ МОЙ ГОД ИСПЫТАНИЙ»

— Как начинала эта «гордость училища»?

— Помню, как нас, новичков, собрали в огромном зале. За длинным столом — целая комиссия. Мы стояли перед ней в казенной, одинаковой одежде после бани, все подстриженные под машинку. Мне пришлось расстаться с моими черными кудрями. Как по ним я горевала! Члены комиссии пристально нас осматривали. Меня, пожалуй, дольше всех: поворачивали, раздевали, одевали, уводили, опять приводили, качали головами, снова уводили. Балетмейстер Файзи Гаскаров, сопровождавший нас в Ленинград, что-то им говорил. Что — я не слышала. В конце концов, меня все-таки решили оставить на год, с испытательным сроком. Евгения Петровна Снеткова-Вечеслова, преподаватель классического танца младших классов, потом вспоминала: «У тебя были такие большие, черные глазищи, и столько в них было грусти, страха и мольбы одновременно, что мы до слез тебя пожалели». Хотя тогда по-русски я почти не понимала, а говорить и вовсе не умела, все-таки уяснила, что придется очень постараться, иначе отправят домой.

— Этот год действительно стал для вас испытанием?

— Да нет, я и не заметила, как он промчался. Именно промчался: учеба, новые подруги, воспитатели, любимые учителя… Приезжала мама, говорила с педагогами, побывала в нашем интернате. Там мы жили очень дружно, прямо как в настоящей семье, где все любят друг друга. Младшие девочки занимали большую светлую комнату. Девочки постарше жили отдельно. У мальчиков был свой этаж. Одевали нас чисто, опрятно, по праздникам — нарядно. Все предметы нижнего белья если и были не новые, то обязательно — заштопаны, зашиты. Мы были приучены штопать все и вся: без конца приводили в порядок туфли, трико и все остальное. В праздники и в дни рождения каждый из нас находил у себя под подушкой гостинец. Мы почти не чувствовали себя оторванными от родительского дома. Мне очень не хотелось этот новый мой кров покидать, но предстояло испытание…

И я его выдержала, получила по классическому танцу 4, 5, 5 (в те годы по специальным дисциплинам ставили тройные оценки: первая — профпригодность, вторая — отношение к делу, третья — успеваемость), стала одной из лучших учениц нашего класса.

— И так же успешно продолжили учебу?

— В училище наше воспитание шло в самых разных направлениях. Мы постигали основы классического танца, учились музыке, актерскому мастерству и истории изобразительного искусства. Конечно, и французский язык (в классическом танце принята международная терминология на французском — так же, как латынь в медицине). Осваивали всевозможные танцы — историко-бытовые, характерные, западноевропейские, а также теоретические дисциплины и общеобразовательные уроки. Кроме того, мы выступали у себя в школьном театре и на сцене прославленного Кировского (с 1992 года — Государственный академический Мариинский театр Санкт-Петербурга — прим. ред.).

Балет «Бахчисарайский фонтан», Галина Уланова в партии Марии и Татьяна Вечеслова в партии Заремы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


РОКОВАЯ ЗАРЕМА

— Мы обожали Кировский театр, у каждого из нас появились свои кумиры. С первых же лет учебы меня просто заворожила блестящая балерина Татьяна Михайловна Вечеслова.

Из книги Айдарской «Память сердца»: «Уланова и Вечеслова! Два нерасторжимых имени — гордость советского балета! Они сверстницы. Вместе пришли в балетную школу, вместе росли и учились, вместе держали экзамен на поступление в академический театр. Узы дружбы соединяли этих балерин всю жизнь. А между тем трудно было найти двух других артисток, которые были бы так различны в своем искусстве.

Стихия чистого классического танца, лирическая певучесть движения, меланхолические полутона — во всем этом так прекрасна была Уланова. Темперамент не захлестывал ее. Она говорила шепотом, но внятно.

Творчество же Вечесловой было реалистично, полнокровно оптимистично. Казалось, в жилах ее разлита ртуть. Если Уланова прекрасна, Вечеслова — превосходна. Искусство Галины Улановой и Татьяны Вечесловой — это небо и земля, как выразился Теофиль Готье о Марии Тальони и Фанни Эльслер». 

Я во всем старалась подражать Вечесловой, даже мечтала: когда вырасту, буду красить ресницы, как она. У Татьяны Михайловны были на редкость выразительные большие серые глаза с длинными черными ресницами. В дружеских шаржах всегда выделялись, подчеркивались эти ресницы… Видимо, она заметила, что у меня все было «под Вечеслову», и долго говорила о вреде подражания. Я твердо усвоила: подражать — значит искоренять свое, только тебе присущее. Но, конечно, промолчала о том, что сама Татьяна Михайловна когда-то подражала балерине Люком, и у нее все было «под Люком».

Я запомнила Вечеслову по спектаклю «Бахчисарайский фонтан» Астафьева, где она танцевала Зарему. Состав исполнителей был неповторим! Галина Уланова исполняла партию Марии, Константин Сергеев (художественный руководитель нашего училища) — Вацлава, Михаил Дудко — Гирея, Андрей Лопухов — Нурали. Под впечатлением от этого балета моя детская любовь к танцам переросла в желание стать настоящей балериной. Я мечтала, что, когда вырасту, тоже постараюсь сыграть эту роль. Мне даже стало сниться, как я на сцене изображаю Зарему, не знаю, что делать, а за кулисами Вечеслова вовсю мне подсказывает. Забегая вперед, скажу: детская мечта о роли Заремы сбылась, но именно с ней, гораздо позже, уже в Татарском театре оперы и балета, были связаны прямо-таки роковые обстоятельства…

«Я во всем старалась подражать Вечесловой, даже мечтала: когда вырасту, буду красить ресницы, как она» (на фото Татьяна Вечеслова, 1939 год)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


«АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ» В РОЛИ КОНФЕРАНСЬЕ

— К ним, с вашего разрешения, давайте вернемся, когда доберемся до Казани. А пока — еще про Ленинград.

— Наши школьные вечера не обходились без известных артистов Бориса Бабочкина, Николая Черкасова, Бориса Блинова, Петра Алейникова. Они в самом деле превратились в наших любимых веселых друзей. Помню, как однажды мы, маленькие танцовщицы, в накрахмаленных тарлатановых пачках для вальса Глазунова, сидели в гримуборной прямо на огромном ковре. Ожидали выхода, притомились, и вдруг входит Николай Константинович Черкасов (он вел тот концерт) — высокий, будто Гулливер или сам Александр Невский, и своим знаменитым зычным голосом приглашает нас на сцену… Дремоту как рукой сняло!

Мы всегда старались узнать что-то новое, ходили в театры и кино, посещали Эрмитаж и симфонические концерты в филармонии, Русский музей, цирк. Однажды на такой прогулке мы повстречались с Корнеем Чуковским. Сколько было радости! Мы взахлеб читали ему стихи. Каждый старался блеснуть!

Невозможно забыть триумфальные гастроли в Ленинграде выдающейся киноактрисы Любови Орловой, американского дирижера Леопольда Стоковского, знакомого по картине «Сто мужчин и одна девушка», выступление ансамбля Игоря Моисеева, где я впервые увидела танец казанских татар. Этот номер пробудил во мне что-то родное…

Выходных я ждала как праздника. Почти каждое воскресенье проводила в семье своего кумира — балерины Вечесловой — на Бородинской, 13. Евгения Петровна и дядя Миша — родители Татьяны Михайловны — были всегда внимательны ко мне, не забывали угостить чем-нибудь вкусненьким. Познакомилась я в этом доме и с сестрой Татьяны Михайловны — Евгенией Михайловной, которую потом всегда звала тетей Женей.

Иллюстрация к танцу Альфии Айдарской

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


«ФРОСЯ БУРЛАКОВА» НА ПОДМОСТКАХ БЫВШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО

— Ваш первый выход балерины на профессиональную сцену…

— Состоялся в опере Кировского театра. Да, уже в годы учебы многие из нас имели возможность там выступить. «Спящая красавица», «Щелкунчик», «Корсар», «Дон Кихот» и другие спектакли не обходились без воспитанников хореографического. Вот и дебют мой состоялся в «Сказке о царе Салтане» Римского-Корсакова, я танцевала Белочку. У Белочки был «настоящий» меховой костюм, который надевался как комбинезон. Одетая в этот неуклюжий костюм, танцевавшая на подмостках бывшего Императорского театра, я была преисполнена счастья, тем более что в этом спектакле меня увидела мама! Рядом с маститыми певцами я почувствовала себя настоящей балериной.

А по вечерам, когда учителя расходились по домам, школа целиком была в нашем распоряжении. В эти часы я любила заниматься музыкой. Два раза в неделю у нас было фортепьяно, музграмота. Я хорошо играла — не для концертов, конечно, но Восьмую сонату Бетховена исполняла, и в Штрауса была просто влюблена. Обычно сразу после ужина начинались поиски свободного инструмента. Как правило, безуспешные — многие хотели поиграть «для себя». А еще, бывало, с одноклассницей Галей Хафизовой забирались в пустой танцевальный зал и крутили фуэте, в классе их делали только по восемь раз, нам же хотелось большего. Вот и «накручивали», дураки! Вскоре об этом узнала учительница классического танца, и мы вынуждены были прекратить наши «тренировки».

— Вроде как Фросю Бурлакову профессор с криком погнал от рояля, чтобы голос не сорвала? (Фильм «Приходите завтра», Одесская киностудия, 1963 год — прим. ред.)

— Ну да. Между прочим, нечто похожее было и с мамой. Когда студенткой она жила в общежитии, то соседки выгоняли ее из комнаты, если она пыталась там распеваться: мы, мол, будущие инженеры, у нас и так голова болит от цифр, а тут еще ты со своей музыкой! Мама шла петь домашнее задание в подвал, в котельную…

Наши занятия по общеобразовательным предметам шли совсем как у Пушкина: «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь…» Бывало, сидишь на уроке математики и думаешь: «Хоть бы не вызвали». А Евгения Николаевна Третьякова тут как тут: «Садыкова (в школе я училась под маминой фамилией), о чем ты думаешь, опять о чае с пирожным?» И вдруг открывается дверь: «„Мыши“ и „солдатики“, на репетицию!» Я как раз исполняла роль одной из «мышей», и до сих пор благодарна «Щелкунчику» за то, что тогда спас меня от вызова к доске…

Но если серьезно, то учеба давалась мне легко. Я думала, что все, в том числе и педагоги, любят меня, и отвечала тем же. Все складывалось как нельзя лучше, а тут — война…

Балет «Башмагым». Солисты Айдарская и Ахтямов, 1952 год

 

 

 

 

 

 


«САМЫМИ БЛАГОДАРНЫМИ ЗРИТЕЛЯМИ БЫЛИ ВОЕННЫЕ»

— Вы попали в блокаду?

— Нет, училище успели эвакуировать. Перед отъездом нас собрали. Директор Ревекка Борисовна Ласкина утешала: «За лето с фашистами покончат, осенью вернетесь на учебу». Через семь дней в Уфе я вместе с другими одноклассницами явилась в труппу Башкирского оперного театра уже как артистка. Всем нам определили зарплату в 60 рублей в месяц. Бок о бок с нами здесь трудился эвакуированный коллектив Киевской оперы. Но вскоре приехала мама и забрала меня к себе, в Казань. Так я впервые оказалась в Татарском государственном театре оперы и балета. Как и в Кировском театре, я дебютировала в опере. «Евгений Онегин» Чайковского, сцена роскошного бала — это был мой «выход в свет». Потом были еще роли, не слишком значительные. Я танцевала, а из головы не выходила мысль: «Кому нужны сейчас мои тра-ля-ля?» Хотелось чем-то реально помочь стране.

— Получилось?

— Да. Вскоре в театре прошло всеобщее сокращение штатов, и я, недолго думая, поступила на эвакуированный с Украины военный завод номер 543 (позже он назывался «Сантехприбор» — прим. ред.). Там приходилось работать по 12 часов в сутки, без выходных. Особенно тяжело было в ночную смену, около 4 часов утра ужасно хотелось спать. Новый 1942 год я проспала. И все время хотелось есть. Во время войны мы получали суточный паек — 600 граммов хлеба. Часто на обед и ужин приходился единственный кусок, посыпанный солью. Иногда и без кипятка: огонь разжигать было нечем. Дома сожгли всю бумагу, остались лишь книги, ноты, фотографии, письма. Мы с мамой жили впроголодь, но тогда так было для всех. Я работала весовщицей, на огромные весы таскала ящики с боеприпасами: в нашем цехе номер 2 делали пули. И пусть недосыпая и недоедая, но сознавала: вместе со всеми приближаю победу.

Что касается искусства, то и тогда наш скромный дом всегда был открыт для друзей. Композитор Александр Сергеевич Ключарев обычно садился за пианино и начинал музицировать. Играл он отлично, я любила его слушать. Мама тогда только пробовала сочинять. И если Ключареву нравилась ее мелодия, он наигрывал ее и приговаривал: «Вот, субака, сочинила ведь!» Он был большим знатоком татарского фольклора. Бывали у нас и два друга, два Ахмета — драматург Ахмет Файзи и поэт Ахмет Ерикей.

Примерно через год работы на заводе я снова оказалась в театре. Совсем как в сказке… Удивительно, но театр был полон всегда! Самыми благодарными зрителями были военные — летчики, танкисты, артиллеристы, выписывающиеся из госпиталей раненые. Мы танцевали и в госпиталях — пиццикато Делиба, вальсы Дулова и Либлинга, танец кукол из «Щелкунчика», адажио из музыкальной комедии «Башмачки», вариации и дуэты из старых классических балетов. Выступать приходилось на каменном полу и лестничных площадках, в палатах среди раненых, на кузовах грузовиков, иногда прямо под открытым небом.

«ХЛЕБ, КОТОРЫЙ НАМ ДАВАЛИ, БЫВАЛ ВЕСЬ В ОПИЛКАХ»

— Как вам удалось окончить учебу?

— В 1943-м пришел долгожданный вызов в эвакуированную школу в Пермь (в 1940–1957 годах город назывался Молотов — прим. ред.). Накануне отъезда в темноте я шла по Казани на свой последний спектакль. Меня ждала вариация Русалки в сцене подводного царства из оперы «Русалка». А через пять суток я снова была вместе с моими учителями и подругами. Снова встреча с любимой Татьяной Михайловной Вечесловой…

Жизнь училища в эвакуации была нелегкой. Старшие классы занимались в Перми, младшие — в местечке Нижняя Курья, где у них имелся свой огород и они были обеспечены картошкой и овощами. Нам же по утрам выдавали одно яйцо и чайную ложку сахарного песка. Мы предпочитали брать яйца сырыми и взбивали гоголь-моголь, очень в этом преуспели. Хлеб весом в 600 граммов, который нам давали, бывал весь в опилках. Иногда свой дневной паек мы несли на рынок, где его можно было обменять на пучок морковки и чекушку молока.

— В одном из интервью вы рассказали о побеге из пермского училища двух мальчиков…

— Ах, да! Они на фронт сбежали, фашистов бить. Их сразу на станции поймали, вернули. Одного звали Юрка Григорович. Я его тогда близко не знала: он был младше на два класса.

— Голод и холод на учебе сказывались?

— Нет, мы занимались усердно, с воодушевлением: готовились к выпуску. Основное наше внимание было уделено классике. Из блокадного Ленинграда приехали Агриппина Яковлевна Ваганова, балерина Алла Шелест, из Алма-Аты — Галина Сергеевна Уланова. Она после двухлетней разлуки выступила в своем родном коллективе: впервые в «Лебедином озере» танцевала Одиллию (в старой редакции Одетту и Одиллию танцевали разные балерины).

— Выходит, основы знаменитой пермской школы балета были заложены тогда, в войну, когда в город приехало ваше училище?

— Да, наверное, и это сказалось. Но не надо забывать, что в войну туда же был эвакуирован и Кировский театр и до того здесь были свои многолетние традиции. Но в Перми есть не только большой балет, сегодня там совершенно шикарная опера.

— Ваш выпуск состоялся там же, в Перми-Молотове?

— Нет, наш выпускной спектакль был перенесен в столицу Башкирии и приурочен к 25-летнему юбилею республики. Кировский театр и училище готовились к реэвакуации. За нами приехал сам директор Башкирского театра оперы и балета. Первые выпускники 1941 года башкирской группы национального отделения училища уже работали. Наш выпуск был вторым по счету. Правительство республики присвоило нашим учителям почетные звания за работу с нами. Вскоре я уехала в Казань.

Удостоверение народного заседателя

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


«МЕДАМ ПТИЦЫ, МЕДАМ НЕЧИСТЬ, ПРОШУ!»

— Как вас дома встретили?

— Первой моей большой работой на сцене Татарского государственного театра оперы и балета стала партия Мирты в балете Адана «Жизель». Руководил в то время балетной труппой Леонид Алексеевич Жуков, бывший танцовщик Большого театра СССР. На репетициях никогда ни на кого не повышал голоса, приглашал деликатно: «Медам птицы, медам нечисть, прошу!» Он работал со мной тщательно, кропотливо и заставлял репетировать только «на пальцах». Как нелегко давалась мне работа! Натертые до крови пальцы на ногах, но надо бегать, прыгать или «плыть», и этому нет конца, так как приходится повторять каждое па много раз, прежде чем получится то, что ищешь. Профессор танца Ваганова говорила: «Труд балерины — это труд лошади». Дома, видя стертые в кровь пальцы на моих ногах, мама вздыхала, говорила, что мне надо бросать балет. Даже смешно такое слышать! Это было бы кощунством, предательством.

Как-то на репетиции Леонид Алексеевич громко, чтобы все слышали, бросил мне: «Оказывается, ты можешь работать, а мне говорили, что не умеешь». Я почувствовала недоброе. Невольно вспомнилось начало работы над партией Мирты. Я уже знала, что утверждена, но вдруг ко мне подходят трое товарищей по работе и уговаривают отказаться от партии: «Какая же ты Мирта, скорее Жизель». На следующий день, в перерыве между репетициями, за дверью слышу, как ведущая балерина просит балетмейстера-постановщика отдать ей мою роль: «Она молодая…» Кровь прилила к лицу, конца этого разговора я не могла дослушать, убежала в гримуборную и там проплакала до вечера…

— Да, про конкуренцию в балете подчас узнаешь и слышишь страшное: тертое стеклышко в пуантах, кислота в лицо… А вам случалось сталкиваться с чем-то подобным?

— О, примеров завались! Я сама была жертвой интриг. Не с кислотой и стеклышком, конечно, но случалось всякое. Кстати, это абсолютно не касается учебы в Ленинграде: там все было по-другому, наоборот. Нас воспитали так, что мы болели, переживали, поддерживали друг друга. Не представляли, что может быть иначе. Как-то уже в Казани пришла и спрашиваю маму: «А что такое еврей?» Я даже не знала, что евреи бывают. Увы, но Ленинград оказался в моей жизни единственным исключением…

— А в остальных местах что помогало справиться: бойцовский характер от мамы, «должности» комсомольского лидера театра, народного заседателя в суде? Или кто-то конкретный помогал?

— Начнем с кого-то. Один-единственный раз мне помог в подобной ситуации мой муж Всеволод Грекулов. Как-то мы поехали на гастроли и ко мне стал придираться ведущий танцовщик — не по делу, начал кричать: «Не там стоишь, не так стоишь!» И все такое. Я ему и говорю: «Ты не кричи, не больно-то выступай. Ты ведь всего только и. о. — исполняющий обязанности». Так он рапорт на меня накатал: отправьте ее обратно в Казань. Мой муж в то время являлся ведущим виолончелистом театрального оркестра и пригрозил, что тоже с гастролей вместе со мной в Казань уедет. А у него были сольные куски, заменить некем, так что его угроз побоялись.

В остальных случаях разбиралась сама. Отвечала. Хотя по сравнению с мамой я далеко не боец. Она прямолинейная была, не молчала, когда видела несправедливость. Кстати, когда на маму гонения начались, я почувствовала, что это и на мне в театре сказывается. Однажды, когда особенно припекло, мне случилось даже в кабинет к Салиху Батыеву, второму секретарю обкома, проникнуть. Он мое заявление об увольнении порвал, позвонил шоферу, меня отвезли домой. Батыев сказал: «Работай спокойно».

А тогда, на премьере «Жизели», я гордо вскинула голову, зафиксировала финальную позу — и наступила пауза, потом в зале дружно раздались аплодисменты. Они продолжались непривычно долго, и я проснулась окончательно, почувствовала в душе большую радость. Было завоевано первое признание.

«Красная Татария» от 2 сентября 1945 года: «Молодая солистка балета Альфия Айдарская, выдвинутая на ответственную партию Мирты, хорошо справилась со своей ролью и показала отличные танцевальные возможности. В целом осуществление балета является несомненным успехом театра. В этом большая заслуга главного балетмейстера Л. А. Жукова и всего коллектива балета. После спектакля „Жизель“ молодой балетный коллектив перейдет к работе над „Бахчисарайским фонтаном“ и „Лебединым озером“, включенными в репертуар 1945–1946 годов».

Потом была динамичная, насыщенная репетициями, спектаклями, концертами, гастролями жизнь, которая никогда не покидала наш театр. География гастролей оказалась обширна: Донбасс, Урал, Москва, Ленинград, Баку, Нефтяные Камни Азербайджана, Башкирия, города центральной части России, Поволжье, Татария… Невозможно охватить все. Нас всегда и везде встречали тепло, всюду были встречи с интересными людьми.

После балета «Бахчисарайский фонтан». Галина Уланова сидит, Альфия Айдарская стоит. Казань, 1951 год

 

 

 

 

 


ГАЛИНА УЛАНОВА: ТАНЦЫ С НОЖОМ И ТОПЛЕС

— А что приключилось в Казани с вами и Улановой? В начале разговора вы упомянули о чем-то загадочном и даже роковом, связанном с партией Заремы…

— Ах, это… В 1951 году Галина Сергеевна трижды участвовала в спектакле «Бахчисарайский фонтан» нашего театра оперы и балета в роли Марии. Мне трижды доверили мою любимую Зарему. Вы представляете, что значит выступать с самой Улановой? Что может быть в жизни выше? Я так переволновалась… В сцене, когда из ревности Зарема убивает Марию, в руке у меня был нож. Он был восточный, кривой, и я от волнения не заметила, что вытащила его не той стороной. А еще удар не рассчитала, вот и царапнула Уланову по спине. В ужас пришла: до нее дотронуться-то боязно, а тут такое… Потом два раза пошатнулась и сама чуть не умерла. Со стороны, говорят, получилась просто изумительная мизансцена. А Галина Сергеевна поняла мое состояние и тогда, на спектакле, выходила на поклоны только со мной, взяв за руку. Потом, когда я, конечно, извинилась, она сказала: «Ничего, с нами еще и не такое бывает!» Мы знали друг друга еще по Ленинграду, Уланова помнила меня не только по училищу, но и как поклонницу своей подруги Вечесловой. А еще не забуду, как в том же Ленинграде сама видела, как у Улановой прямо на сцене лопнула бретелька — и грудь вся наружу. Но она довела сцену до конца, как будто так и надо. Другие сразу начали бы поправляться, а она… И правда, с нами, балеринами, еще не такое бывает!

НА КОНЕ

— Как вы оказались на коне? В прямом смысле, в цирке.

— К 50-летию ТАССР в республике был создан свой, национальный цирк «Сабантуй». Его коллектив из 32 человек сформирован всего за один год из совсем зеленой молодежи, которая, за исключением трех исполнителей, понятия не имела о цирке. И обязательными дисциплинами для всех стали гимнастика, акробатика, жонглирование и хореография. Так что пригласили и меня балетмейстером-педагогом. Министр культуры позвал. Я в то время была уже на пенсии, хотя немного и преподавала в театральном училище.

Мальчики в цирке не любили тренаж. И когда однажды несколько ребят позволили себе не явиться на хореографию, официально зафиксировали, что «этот случай стал темой специальной беседы с коллективом». На самом деле я им пригрозила всех в армию отправить.

Впервые на коне. Казань, 1971 год

В программе казанской труппы имелся конный номер — украшение, выигрышный номер для любого цирка. Были два коня — Ликер и Атом. Последний страшный такой, напористый, его боялись, а за мной он ходил как привязанный, сахар выпрашивал. Девчонки все подначивали: «Не слабо на коня влезть?» И допекли. В свободное время я забралась на Атома, мне предложили страховку сзади прицепить, но отказалась. Знаю я этот «номер»: буду болтаться, а они все надо мной станут смеяться. И от страховки отказалась. Но ничего: удержалась в седле. А когда пришло время прощаться, мальчики преподнесли мне громадный букет: «Это вам за то, что нас в армию не отправили».

— Вы не страшитесь своего возраста, равно как и работы…

— Да, личная жизнь у меня сложилась очень хорошая, вот только жаль, что всех пережила. Иногда бывает одиноко, но только иногда. Некогда переживать. Действительно, работы полно. Пока жива, всячески тороплюсь увековечить память о родителях. Они того заслуживают, очень много сделали для татарской культуры.

— В связи с памятью о Саре Садыковой и вашем отце, Газизе Айдарском, что уже сделано и что предстоит?

— Удалось за много лет все-таки «пробить» улицу Сары Садыковой в центре Казани, в Челнах ее имя носит концертный зал. Она очень часто там бывала, когда строился КАМАЗ. Удалось создать три музея: в Зеленодольском районе мемориальный музей Айдарского, а в деревне Тутаево Апастовского района и в татарской гимназии № 4 в Казани музеи Садыковой.

— Какова ситуация с памятником Садыковой в столице РТ? Виден ли свет в конце тоннеля для этой громкой истории?

— Да нет, не особенно. Напомню только, что решение кабмина РТ об установке памятника было принято еще в 1997 году. О демарше его автора, скульптора Рады Нигматуллиной, которая недовольна местом расположения и поэтому в знак протеста не отдает деталь, необходимую для завершения памятника, — гипсовую маску лица певицы, вы уже писали. Так что повторяться не буду: с 2014 года воз и ныне там. В 2015-м многие издания, в том числе и «БИЗНЕС Online», сообщили о передислокации памятника с Юнусовской площади на перекресток улиц Габдуллы Тукая и Сабира Ахтямова. Место хорошее, мне понравилось, но только и здесь подвижек нет.

Не пропустите самое важное из жизни балета - подпишитесь на наш телеграм канал - https://t.me/balet24

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *