Сегодня в Ростове умерла русская графиня, балетный педагог Тамара Чепинога

1
613

Источник: http://dontr.ru

Тамара Яковлевна Чепинога, урожденная Шереметьевой, умерла на 93-м году жизни.

 Сегодня в Ростове умерла Тамара Чепинога, русская графиня, английская леди и политзаключенная... Тамара Яковлевна Чепинога, урожденная Шереметьевой, на протяжении многих лет преподавала балет в Ростове-на-Дону. Сейчас ее ученики работают по всей стране, многие танцуют и преподают в США, Германии, Израиле. В следующем месяце Тамаре Яковлевне должно было исполнится 93 года.

Мы публикуем одно из последних интервью Тамары Яковлевны. Наш внештатный корреспондент Инна Саркисян встречалась с ней в июне. Графиня, политзаключенная и педагог-хореограф рассказала об ужасах прошлого, знание которых, по ее мнению, может исправить настоящее и спасти будущее.

– В своей «первой жизни» Вы были графиней, верно? «Дворянка» в общем понимании – это что-то фантастическое: возвышенная персона, окруженная слугами и не делающая ничего самостоятельно. Так ли это было?

– Я никогда и не думала об этом. А какая разница – уборщица или графиня? Никакой абсолютно! Это теперь все хотят быть титулованными. Когда-то в детстве, это я помню, мы жили еще за границей, и я посмела грубо обратиться к гувернантке. Отец вызвал меня и сказал немедленно извиниться. Я, конечно, пошла и извинилась. С этим было строго. Как это так – грубо обращаться с человеком, который за тобой ухаживает!

Но теперь деньги все решают: раз я заказываю музыку, танцуй под нее! А что такое деньги? Сегодня они есть, а завтра их нет! Люди сейчас очень невоспитанные, невыдержанные и непорядочные. Очень много зависти у людей по отношению друг к другу. А что такое зависть? Это ужаснейшее чувство. Оно съедает человека, как ржа железо. Потому что если человек завистлив, он способен на все: и на воровство, и на предательство, и на убийство. Нужно уметь слушать и слышать, а этого нет у людей.

– И все-таки из графини, а позже жены английского лорда Вы стали политзаключенной. Правда ли, что Ваш арест был вызван патриотичным поступком? Из-за чего это произошло?
Когда человека арестовывают по политическим делам, никто ничего не говорит – шпион и все! Потому что жена дипломата была, а каждый дипломат – это шпион. Но я считаю, что ни один разумный дипломат не будет рассказывать своей супруге, что он делает. Я так и сказала на следствии. Тогда хватали всех русских, которые жили за границей, хоть немного пожив в советском союзе. Всех брали. За что, не знаю.


– Но у вас ведь есть какие-то предположения?
 

Может быть, это были солдатки. Однажды я шла по Варшаве. Это уже был сорок пятый год – закончилась война. Смотрю – идут солдатки, а на них засаленные гимнастерки. Они русские, а мне так захотелось русской речи! Я подбежала к ним и пригласила в посольство. Я угостила и одарила их чем только могла. Они могли проговориться.

Может, из-за моего выступления в посольстве, где я защищала русских женщин, а может быть вообще муж сдал. Я выступала в Варшаве в оперном театре. Он пришел домой попрощаться со мной, потому что он уезжал во Францию, а я оставалась. Он посмотрел на меня пристально, и сказал: «Я буду тебя ждать и встречать». Он уже повернулся к двери, но потом развернулся, посмотрел на меня, махнул рукой и ушел. Может быть, он сдал меня, а может просто знал. Я понимаю его, потому что это – карьера. Он приехал в Ростов в 1958 году, в 1956 меня выпустили. Но тогда меня не было в Ростове. Моя сестра ему все рассказала. А ему, когда он меня разыскивал, сказали, что я убежала с русским офицером. Он говорил моей сестре, что за все сожалеет и просит прощения. Но за что, не сказал.

– Что же с вами произошло после ареста?

– Когда меня арестовали в Варшаве, я просидела в КПЗ (камере предварительного заключения) месяц. Ко мне там относились великолепно. Меня кормили из офицерской кухни. Я одна была женщина и пять мужчин-офицеров с сорванными погонами. Приехал «черный ворон». Я думала, что нас везут в Россию. Но повезли нас в телячьих поездах в Германию, в город Лицманштадт. Там была зловещая гитлеровская тюрьма. Нас завели, мужчин и меня, - кафельная стена была вся в мозгах и в крови. И кричат: «Становись на колени!». Мужчины все (какие трусливые мужчины!), встали на колени! Офицеры! Я - даже не подумала. Правда, мне ничего не сказали – я же молоденькая была и женщина все-таки. Меня посадили в одиночную камеру на первом этаже. Я бы так хотела побывать в этом месте сейчас! Это для меня был бы самый лучший подарок! Или на Колыму…

– Вам не страшно возвращаться туда?

– Нет. Почему? Наоборот! Теперь там все по-другому. Но я уже туда не поеду, потому что возраст не тот. Я как-то написала письмо Путину, что я ничего не хочу, только чтобы меня отправили на Колыму – туда, где я была, и сказали, наконец, за что я сидела!

 

– Вы ведь попали в тюрьму совсем юной девушкой. Отразилось ли это на отношении к Вам?

 – Отношение было одинаково – работай, все выполняй. Шестнадцать часов рабочий день, лесоповал. Но меня жалели все. Моя работа была собирать сучки, потому что я была самая молодая. Все женщины были там от 30 и выше. Они считали, что я их ребенок и пытались как-то оградить от всего. Я настолько переживала в душе, что у меня часто бывали истерики ни с того ни с сего. Например, 1 мая у меня началась истерика, я начала кричать. Подбежали конвоиры, открыли дверь. Меня вывели на воздух вместе с 9 женщинами, которые сидели со мной. Они были мне благодарны, потому что все время, что они сидели, их на воздух не выводили.

Проходят годы... меня освобождает Хрущев, я уже работаю, станок, стоят дети, заходит подполковник – девочку свою привел, - подходит ко мне и говорит тихонько: «Тамара  Яковлевна, извините, пожалуйста, Вы – бывшая политзаключенная?». Я говорю: «Да». «А вы меня не помните? Я – тот офицер, который выводил вас на воздух в Лицманштадте. Разрешите пригласить вас в ресторан!». Пошли мы с ним в ресторан и сели за самый дальний стол. Он говорит: «Пятнадцать лет я конвоирую в разных местах: и уголовных преступников, и политических. Я просто хочу знать, за что политзаключенные сидят? Со своими друзьями мы не можем говорить, мы боимся друг друга». Мы с ним просидели до двух часов ночи. Он проводил меня до дома и мне руку поцеловал. У него даже выступили слезы. Он говорит: «Мне так было жалко всех вас, но я ничего не мог сделать!». Многие до сих пор не знают, что это за статья. Все мои документы под грифом «секретно». Сказали, что они под грифом на 150 лет... 

  – Каким было Ваше окружение во время каторжных работ? Ведь наряду с невинными людьми там отбывали срок настоящие преступники.
 
  –

Во всяком случае, из тех, кто окружал меня, никто не был виноват. Со мной сидели только политзаключенные и «болтуны» – это когда против советской власти анекдот рассказали, кто-то предал их – и вот…

  – Вы ведь занимались балетом с детства. Можно ли сказать, что балет помог Вам перенести тягости заключения?

  – Если бы не балет, я бы давным-давно умерла! Прежде всего, в хореографическом училище я научилась мало кушать. Это меня спасло, потому что человек, который привык много кушать, хотел кушать, а кушать было нечего, и он погибал. А мне никогда кушать не хотелось, и я была счастлива. Все говорили про еду. Мне жалко было тех, кто рядом лежал, и я свой паек в 300 граммов прятала под подушкой-тряпкой. Этот хлеб за неделю высыхал, как сухарик. И вот сидим на нарах, все говорят про еду, тогда я вынимаю хлеб кусочками и всем раздаю. Мне говорят: «А ты?». А я отвечаю: «Я не хочу». Если богатый человек помогает бедному, так положено. Ему сам Господь велел делиться. А я нищенкой была. Но я видела, что за моей спиной стоят с жадными глазами такие же политзаключенные, и отдавала свою пайку им. Вот это называется помогать.

– Я также знаю, что на Колыме Вы входили в культбригаду, члены которой давали выступления по территории всех лагерей. Расскажите об этом периоде.

Из Канска я попала в Сусуман, в культбригаду. Там была Лидия Русланова, первый трубач Эдди Рознера, Виктор Ключников из ансамбля Моисеева, ленинградский тенор Николай Печковский, Петр Орловский, драматический актер Яков Кучеренко… Я там полюбила оладьи. Мы приезжали, и начальник приказывал сделать нам оладьи – толстые такие, как рука. Для нас это было такое лакомство – угощение для артистов! Мы объехали всю Колыму. Нас расформировали, потому что мы были переносчиками «заразы» – писем заключенных своим семьям в других лагерях. Кто-то донес. Везде доносчики есть – даже там!

– Сколько лет Вы провели в лагерях?

Мне дали 25 лет заключения, 5 лет лишения голоса и 10 лет ссылки после отсидки. Из них я 3 года отсидела в одиночной камере в тюрьме в Красноярском крае, город Канск, и 5 лет на Колыме. Всего – 8 лет.

– Какой отпечаток оставила на Вашей жизни Колыма?
 
Почему все боялись Колымы? Потому что оттуда практически никто раньше не возвращался! Там были ужасные и условия, и климат. Она лишила меня молодости, но подарила красоту. Колыма очень красивая! Там широкая река, сопки, морошка, голубика… Я так холода боялась – я и сейчас боюсь. У меня отмороженные ноги, руки. Я ношу варежки по две пары. Но я очень много хороших людей там встретила – добрых, отзывчивых. Ко мне там хорошо относились. Они валили лес, а я стручки таскала в костер. Забрасываешь их в костер, а искры летят на телогрейку. Они говорили: «Томи, ты горишь!». А я им отвечала: «Лучше маленький Ташкент, чем большая Колыма».

– Вы сказали, что Вас освободили из ссылки в 1956 году. Как сложилась Ваша судьба дальше?

– Было очень трудно с работой. Меня никуда не брали, потому что в паспорте была отметка. Говорили, что вакантных мест нет. Но баянист, с которым я работала в школе, предложил отвести меня в «Звездочку» – на вертолетный завод. Директор этого клуба Александр Абрамович Кушнарев сказал мне тогда: «Пусть они боятся! Я тебя оформляю на работу!». Я проработала с ним 28 лет!

– А люди в это время относились к Вам так же?

– К нам с мужем в гости однажды пришла пара – моложе нас лет на пять. Мы разговорились, и у меня спросили: «А где Вы были, когда война закончилась?» Я говорю: «В сорок пятом году я жила в Варшаве, а в сорок восьмом меня там арестовали». Я рассказала, по какой статье – враг народа, изменник родины. До этого они обещали, что будут дружить с нами и мы будем посещать друг друга. Когда я им сказала, что я бывшая политзаключенная, они посидели еще минут десять, а потом быстро раскланялись. Больше они не говорили о дружбе. Они испугались, я не поражалась. Что же сделать? Родители отказывались от детей, а дети отказывались от родителей!

– Как Вы думаете, людей на Колыму отправляли, чтобы изменить их, перекроить сознание?

В книжке Дмитриева и Крюкова мои слова! Это 18 век, и там пишут: «Тюрьма не исправляет человека, но тюрьма очень много дает человеку поразмыслить над собой, над всей вселенной и над всем человечеством». Она не исправит человека, поэтому это не метода – наказывать тюрьмой, но в то же время она дает поразмыслить над своей судьбой.

– Я знаю, что даже после пережитого многие репрессированные не видели в своей участи вины Сталина. А как Вы относитесь к нему?

Никак! Сталин поломал всю мою жизнь. Всю с детства! Моих родителей расстреляли, когда мне было 9 лет. Та наша власть… Я не хочу ее хаять – много хорошего было, правде надо в глаза смотреть. Но люди страдали ни за что! Я всем всё прощаю! Бог с ними!

1 КОММЕНТАРИЙ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here